Книга Речной Князь. Книга 4, страница 105 – Тимофей Афаэль

Он не поверил. Да и кто бы поверил на его месте.

Я открыл суму. Внутри тускло блеснуло серебро, а сверху лежала книга в коже, с потёртыми углами. Я вынул её, сунул за пазуху. Потом запустил руку в серебро, зачерпнул две полные горсти, протянул дьяку.

— Держи. Твоё.

Он уставился на серебро, ошарашенный происходящим.

— Слушай и запоминай. — Я говорил ровно, негромко. — Вот тебе жизнь. Вот серебро. Бери, выходи из Устья с первым же обозом и беги, куда глаза глядят. Хоть на полночь, хоть к бусурманам. Чем дальше — тем дольше проживёшь. А взамен скажешь мне одно. Чьё это серебро? Кому ты книгу носишь?

Дьяк сглотнул, облизал губы.

— Меня… меня убьют, — выдавил он шёпотом. — Скажу — убьют.

— Не скажешь — убью я, прямо сейчас, — обронил я буднично. — А скажешь — успеешь убежать. И вот ещё, дьяче. К хозяину тебе теперь дороги нет. Книга у меня. Стало быть, ты его уже продал — просто пока молчишь. Так молчи где-нибудь подальше.

Я смотрел, как он ломается.

Дьяк зажмурился. Губы у него затряслись.

— Ставр, — выдохнул он. — Боярин Ставр. Серебро его и записи ему ношу.

Я слыхал это имя. Его поминали среди первых людей города — среди тех, кто в вече садится на переднюю лавку.

Дьяк ждал, зажмурившись и дыша через раз.

Я сунул серебро ему за пазуху сам, раз уж он не брал. Похлопал по щеке, легонько, как треплют по морде смирную лошадь.

— Умница. Живи. Беги и быстро. Скоро некому тебя будет преследовать. Недолго твоему хозяину осталось.

Упрашивать его не пришлось. Он кое-как поднялся, прижал ладонью звякнувшее за пазухой серебро и канул в тёмный проулок. Только его и видели.

Я взвесил суму в руке — серебра в ней ещё хватало. Книга грела грудь.

Волк отёр обух о штанину поверженного, выпрямился.

— Имя есть. Книга есть. — Он глянул на меня. — Что теперь?

Я посмотрел на темнеющее небо. Ночь подступала, а с ней — наши часы. Где-то в этом городе Рыжий с Лыко вынюхивали Зубово логово. К утру боярин Ставр проснётся и хватится своих записей. А до утра нам надо успеть всё.

— Теперь? — Я застегнул кафтан поверх книги. — Теперь идём к Зубу. Этой же ночью.

К Греку мы пришли в потёмках. От Рыжего уже прибегал Ворон. Сказал, что район, где Зуб сидит, определили. Осталось место найти.

Дед открыл сам, едва Бес стукнул условным сигналом в ворота. Глянул на наши рожи, на грязь, на чужую кровь на рукаве Волка и осклабился во весь щербатый рот.

— Сладилось? — Он втянул нас в калитку, заозирался на пустую улицу. — По мордам вижу — сладилось.

Наверху, в тёплых покоях, я выложил на стол книгу.

Грек уставился на неё, как кот на сметану, но в руки не сразу взял — сперва вытер ладони о фартук, будто к святыне тянулся. Раскрыл, полистал. Губы у него зашевелились над строчками.

— Записи… — выдохнул он. — Кто платил, сколько, кому наверх. Всё тут. Боги речные… — Он вскинул на меня дикие глаза. — А имя? Имя есть?

— Ставр, — сказал я. — Боярин Ставр. Его серебро, ему и носили.

Грек крякнул, будто его под дых саданули. Потом нехорошо захихикал.

— Ставр… Ах ты ж. Я под ним полжизни гнулся. — Он прихлопнул книгу ладонью, прижал к груди, как Касим суму. — Ну, лесной. Не соврал. Принёс. Я уж, грешным делом, думал — наобещаешь с три короба да сгинешь.

— Я слово держу. Теперь твой черёд. Книга твоя. Бери и иди к своим купцам. Пусть точат ножи к утреннему вече. Поутру боярин сядет в последний раз на свою лавку — а вы ему эту книгу в рожу.