Книга Речной Князь. Книга 4, страница 89 – Тимофей Афаэль

Старый безумец из вонючей варни жил наверху, как теневой князь.

— Чего вылупились? — Грек довольно осклабился, поймав наши взгляды. — Думали, дед в дерьме копается, в дерьме и спит? Я, может, единственный человек на всё Устье, кто моется каждый божий день. — Он плюхнулся в кресло, застеленное медвежьей шкурой, и махнул нам на лавки. — Садитесь, чего столбами стоять. Вина налью. Доброе вино, не та кислятина, что тут всякий смерд хлещет.

Он сам щедро разлил по кубкам. Даже через край на ковёр плеснул и не поморщился. Сунул кубок мне, потом Бесу. А Волку, оглядев того с ног до головы, протянул с особой ухмылкой:

— Держи, детина. Только не дави, он серебряный — дороже твоей башки выйдет.

Волк хмыкнул, но кубок взял.

— Ну, — Грек поднял свой, — за то, чтоб черти нас прибрали попозже да в очередь. — Отхлебнул, причмокнул, утёр губы тылом ладони. — А теперь говори, лесной. Чего удумал на самом деле? Вижу же — не мыло ты сюда продавать тащился через пол реки. Мыло — это наживка. Показывай крючок.

Я отпил. Вино и впрямь было доброе — мягкое, тёплое. Я в этом мире вино вообще не пил никогда, а брагу в рот не брал. Я никогда не пил, чтобы напиться.

— Верно глядишь, — сказал я. — Слушай, дед. С нынешнего дня мы — лесная мыловаренная артель. Варим мыло, возим в Устье, торгуем. Честным промыслом живем и нужна нам на это настоящая грамота с печатью, чтоб ни один мытарь носа не подточил. Такую грамоту ты нам и справишь — у тебя, я гляжу, и бояре в очереди стоят, и лекари княжьи. Связи есть.

— Грамоту, — повторил Грек, катая вино во рту. — С печатью. Дальше.

— Дальше ты делаешься нашим скупщиком. Всё мыло, что привезём, идёт через твои руки. Ты ставишь цену на торгу, мы берём свою долю. Тебе — барыш да чистые руки. Нам — место в городе и бумага, которой можно махнуть страже под носом.

Грек слушал, прихлёбывая, а потом вдруг замер с кубком у рта. Глаза его сузились, и в них завозилась хитреца.

Он медленно опустил кубок на стол.

— Артель, — протянул он. — Мыловаренная. Грамотка, чтоб по реке ходить чин чином, и никто не цеплялся… — И вдруг хохотнул, будто кашлянул. — Ох, шельмец. Ох, лесной, шельмец ты эдакий.

Он подался вперёд, тыча в меня узловатым пальцем.

— А я-то всё гадал, старый дурак. Кто Изяславу флот пожёг? А? Под самым Городцом, ночью — весь причал на воздух, струги в щепки, дружина в воду пузыри пускать. Весь город об том месяц гудел, всех собак перебрали. А я слушал да помалкивал, потому как знал одну вещицу, которой больше никто не знал.

Он откинулся в кресле и развёл руками, будто фокус на торгу показал.

— Соль-то на тот огонь вы у меня брали. Вот этими руками вам её отсыпал. — Он пошевелил пальцами. — А мешать огонь так, чтоб струги горели, на всей реке умеет один человек. Тот самый, что и соль очистить может. Бесёнок один лесной, который мне в котёл яйцо кинул. И этот самый бесёнок заявляется опять — и просит грамотку, чтоб по реке свободно ходить. С мылом. — Грек оскалил зубы. — Да насрать мне на твоё мыло, доброе оно или худое. Мыло — ширма, а за ширмой у тебя трюм. И в том трюме, ставлю эту башню против дохлой веверицы, лежит не одно мыло. Раз вы княжьи корабли палите — стало быть, и купеческие караваны щиплете. Южное добро, стало быть, сбывать хотите.