Книга Речной Князь. Книга 4, страница 91 – Тимофей Афаэль

Я не спешил отвечать. Покатал вино в кубке, поглядел на дрожащий огонёк лучины.

Зарезать Зуба — это просто, заманчиво и глупо.

— Не пойдёт, — сказал я.

Грек осёкся на полуслове.

— Это как — не пойдёт? Забоялся, что ли?

— Думаю. И ты подумай, дед, коли голова не только соль варить годится. Скажи мне вот что: кто Зуба поставил? Кто над ним?

— Дык сам и поднялся. Шваль портовая, сбил ватажку, забрал торг…

— Шваль портовая город за глотку не берёт, — оборвал я. — Шваль кошели режет да пьяных в канаве обирает, а чтоб всю пристань подмять, чтоб стража в сторону глядела и купцов топить без спросу — тут сила нужна другая. За Зубом стоит кто-то большой и чистенький.

Волк медленно кивнул, и в лице у него проступило понимание.

— Тут ведь не князь сидит, — сказал он. — Тут вече. Город сам собой владеет. Лучшие люди — старшины торговые да бояре — садятся и рядят. Решают кому торговать, кому мыт сбирать, кого казнить.

— Вот, — я подался вперёд. — А теперь думай, дед. Кому в том совете тесно? Кому власти мало? Кто хочет не свою долю, а весь стол под себя загрести?

Грек медленно опустил кубок. Безумное веселье в глазах сменилось острым осознанием.

— Свят-свят, — пробормотал он. — Думаешь… кто-то из совета? Из старшин?

— Из совета или около него. Кому-то наверху стало мало. В открытую боярин город не возьмёт — свои же заклюют, на то и вече, чтоб один над всеми не задрался. Вот он и завёл себе пса. Сам сидит в шелках, руки чистые, а пёс по городу ходит — дань трясёт, неугодных топит, страх сеет. Год-другой, и весь торг под Зубом, а Зуб — под хозяином. И вече уже не вече будет, а одна боярская воля.

Грек внимательно смотрел на меня. Потом прищурился так, что глаза совсем утонули в морщинах.

— Слышь, лесной. А ты часом не из благородных будешь? Уж больно гладко про вече да про бояр поёшь. Будто сам в том совете сиживал да власть на зуб пробовал. Ты или батька твой. Бродяга так не мыслит. Бродяга думает, как до завтра дотянуть да брюхо набить.

Я выдержал его взгляд.

— Где сиживал — там меня давно нет, — сказал я спокойно. — А власть, дед, она как река. Сверху гладь, а под гладью — течения. Кто течения читать умеет, тот и не тонет. Я умею. Откуда — не твоя забота.

Грек хмыкнул, но допытываться не стал. Видать, смекнул: меньше знаешь — крепче спишь.

За моим плечом шевельнулся Волк. Лицо у него сделалось странное — будто он услыхал давно забытый говор.

— Дело Кормчий говорит, — буркнул он нехотя. — У отца моего сосед-боярин так же вот соседей через своих холопов выживал, а сам белее снега ходил. Я уж и забыл, как оно делается. Отвык в лесу-то.

Он зыркнул на меня, словно сболтнул лишку, и захлопнулся.

— Значит так. — Я поставил кубок. — Резать Зуба не пойдём. Пока. Сперва вызнаем, чей он пёс, и хозяина возьмём за горло так, чтоб не отвертелся. А для этого, дед, ты мне нужен.

— Чего делать-то? — Грек подобрался.

— Ты тут всех знаешь. Найди мне самых злых купцов — кого этот «налог» допёк до печёнок. Только не последних людишек, а с весом, чтоб слово их на торгу вес имело. Собери тихо, в укромном месте, где чужого глаза нет. Я приду и кое-что им предложу.

— А сам-то сладишь? — прищурился Грек. — С купцами рядиться — не рыбу тягать.

— Слажу. Твоё дело — собрать. Как сговоришься с ними о месте — пришлёшь мне посыльного. Пусть скажет одно слово: «Товар собран, покупатели ждут». Я пойму.