Книга Речной Князь. Книга 4, страница 88 – Тимофей Афаэль

— А-а-а! — каркнул он. — Явился! Лесной алхимик, чтоб тебя… Я уж думал, сгинул ты где-нибудь. Заходи, чего встал. И этих своих волоки внутрь, покуда вся улица пялиться не начала.

Костлявая пятерня сцапала меня за рукав и втащила во двор. Волк с Бесом шагнули следом. Грек сам захлопнул калитку, задвинул засовы. Псы было кинулись — но осели на брюхо от одного его окрика.

— Ну и смрад у тебя, дед, — Волк повёл носом и сморщился. — Как в выгребной яме.

— Не нравится — стой на ветерке, — огрызнулся Грек, не оборачиваясь. — А мне этот смрад серебром пахнет. Идём, идём!

Он потащил меня к знакомой приземистой пристройке у подножия башни. Внутри было всё то же пекло и чад, но кое-что переменилось. Прибрано стало. Бурые мешки с трухой по-прежнему горбились в углах, зато у дальней стены теперь выстроились ряды глиняных корчаг. К ним Грек и кинулся, как скупец к сундуку.

— Гляди! — Он запустил руку в корчагу, зачерпнул полную горсть. — Гляди, бесёнок, чего у меня делается!

На ладони лежала белая, искристая соль. Чистая, как первый снег. Ровно такая, какую я ему тогда и пообещал.

— Твоим способом! — Кристаллы сыпались у него сквозь пальцы. — Белок куриный, как ты сказал. Сворачивается, всю дрянь в себя тянет, снимаешь шапку — а под ней чистота. Я теперь по десять раз на дню варю, и всякая варка белая! — Он понизил голос, и в глазах заплясала жадность. — Княжьи лекари в очередь стоят. Бояре платят, не торгуясь. Я и серебро считать бросил — горстями меряю.

— Рад за тебя, — сказал я.

— Рад он! Да я тебя до смерти помнить буду, с того яйца у меня жизнь настоящая и пошла…

— Вот про долг и потолкуем, — оборвал я. — Секрет я тебе отдал считай даром. Теперь твой черёд отрабатывать.

Старик разом стих. Прищурился, и жадность в глазах сменилась опаской.

— Чего тебе надо?

Я вытащил из-за пазухи узелок. Развернул холстину прямо на грязном столе, среди колб, и выложил брусок.

Грек глянул на него так, будто я ему жабу подкинул. Потом любопытство пересилило. Он взял брусок, повертел, поднёс к крючковатому носу, понюхал. Поскрёб ногтем, растёр крупицу между пальцами. Плюнул на ладонь, чиркнул мылом, размылил.

Пена пошла хорошая. Старик замер.

— Хм, — буркнул он. — Хм-м.

Понюхал ещё раз, потёр пальцы.

— Жир выварен дочиста, — пробормотал он уже не мне, а себе под нос, как все мастера, что говорят сами с собой. — С солью бит. Щёлок мягкий, кожу не дерёт. И травой пахнет, не салом. — Он вскинул на меня глаза. В них снова закипал интерес. — Это не та серая дрянь, что на торгу. Это барское мыло. Княжеское. Кто варил?

— Мы с помощником варили, — сказал я. — Из лесных краёв.

Грек оглядел брусок ещё раз. Теперь он оценивал брусок как товар, в котором чует прибыль. Сунул было за пазуху, спохватился, выложил обратно.

— Нет, — мотнул он головой. — Не тут. Об таком деле в этой вони не говорят. — Он ткнул пальцем вверх, в сторону башни. — Идём наверх, лесной. Там и вино найдётся, и потолковать можно по-людски.

Дед развернулся к двери и поманил костлявой рукой.

— Идём. Обсудим, чьё это мыло — и почём оно мне станет.

Грек повёл нас не обратно во двор, а внутрь самой башни. За мощной дверью я готовился увидеть ещё одну вонючую нору — а вместо того будто шагнул в боярские палаты.

Тут было тепло и сухо. На полу лежали дорогущие ковры южной работы — по таким и боярин в грязных сапогах ступить побоится. Вдоль стен тянулись полки со склянками, свитками да связками сухих кореньев. В углу стоял сундук. На столе ждали кувшин, серебряные кубки, блюдо с орехами и сушёным виноградом. Пахло тут не серой, а воском, вином и травами.