Книга Речной Князь. Книга 4, страница 90 – Тимофей Афаэль

Он замолчал и обвёл нас троих весёлым, безумным взглядом.

Я молчал и улыбался. Старик сам всё разложил, так даже проще. За плечом у меня застыл Волк, и рука его поползла было к полам кафтана. Я чуть качнул головой. Не надо.

Грек поймал движение и зашёлся дребезжащим смехом, утирая слезящийся глаз.

— Да убери ты своего кобеля, лесной! — выдавил он сквозь смех. — Думаешь, я вас закладывать побегу? Я? Да я сорок лет на ядах сижу да на краденом серебре! У меня в подполе такое припрятано, что меня самого на кол сажать — и то десяти раз мало. Мне на вас донести — всё одно что себе глотку перехватить. — Он снова ткнул в меня пальцем. — Не сдавать я тебя хочу, дурья башка. Я с тобой в долю хочу.

Он перегнулся через стол, и жадность загорелась в его глазах жарким огнём.

— Грамоту справлю — это раз, с печатью да с подписью, у меня писарь в управе с руки ест. Мыло возьму всё, цену дам честную — это два. А южное барахло, что с караванов снимаете, несите ко мне втихую. Сбуду даже глазом не моргнёте. Нехрен вам с ним по городу светится. Не той вы породы, чтобы без проблем всё сбыть. У меня руки дотянутся туда, куда вам, лесным, в жизни не влезть.

Он плюнул было на ладонь, чтоб скрепить уговор. И вдруг отдёрнул руку.

— Только вот что. — Веселье разом ушло с его лица. — Прежде чем по рукам бить, есть у меня одна заноза. Коли вы и впрямь те волки, что Изяслава не убоялись, — может, вы мне её и выдерете.

Он поднялся, прошёлся по покоям и встал у окна-бойницы, глядя вниз, на свой чистый двор и дымящую трубу варни.

— Разбогател я с твоей соли крепко. А богатство — оно вонючее, на его запах гнус слетается. Сидят тут на торгу ребятки. Держат пристань и вообще всё, что движется и серебром звенит. Кто не платит — того поутру рыбы у мостков обгладывают. Покуда я с солью воевал — меня не трогали, а как соль в гору пошла, учуяли. Обложили данью. «Налог на спокойствие», ишь ты. Чтоб лавку не спалили да самого в реку не снесли. Дерут каждую седмицу, и всё больше. Скоро в башню ко мне переедут, а меня в подпол к ядам сунут.

— А к страже чего не идёшь? — спросил Бес, хотя по лицу видно было: спрашивает для порядку, ответ и сам знает.

— К страже! — Грек сплюнул. — Стража с их же руки кормится. Да приди я к страже — они первым делом ко мне с обыском нагрянут, а у меня в подполе отравы на три княжества да серебра на три виселицы. Нет уж. Мне со стражей дружить — что с волком в обнимку спать.

— А кличут этих ребяток как? — спросил я.

Грек обернулся, удивлённый тоном.

— Зуб над ними старший. Слыхали, может? Был ещё косой один, помельче, — да тот сгинул куда-то по весне, как в воду канул. А Зуб остался и пёс при нём ходит бешеный, морда вся в рубцах, нос на сторону…

Бес присвистнул сквозь зубы. Переглянулся со мной, потом с Волком.

Имя повисло в тёплом воздухе покоев.

— Это он, — тихо проговорил Бес, не сводя с меня глаз. — Тот самый, из тупика. Зубов цепной пёс, что нас тогда резать собрался. Я ту морду из тыщи узнаю.

Волк злобно хмыкнул.

Грек переводил безумный взгляд с одного на другого, и до него потихоньку доходило.

— Так у вас… — он крякнул, — у вас с Зубом уже свои счёты?

— Кровные, дед, — сказал я.

— Ха! — Грек хлопнул себя по ляжкам и зашёлся дребезжащим смехом. — Ха-ха! Вот это сладилось! Я-то думал, вас уговаривать придётся, серебром заманивать, а у вас уж и так на Зуба зуб! — Он утёр слезящийся глаз, довольный собой. — Так чего ж мы сидим? Вас трое, да наверняка ещё свора. Пойдите ночью да зарежьте гадину в подворотне, как он вас хотел. И мне покой, и вам отрада. Я ж за то и плачу!