Книга Шеф с системой. Турнир пяти ножей, страница 127 – Тимофей Афаэль

— Хорошо, — сказал я. — Теперь прогон. У вас десять минут. Каждый — к своему очагу. Прохор — шпажки. Фома — конверты. Ковалёвы — похлёбка в стаканах. Савелий и Дарья — пока смотрите на Фому и учитесь, завтра я дам вам своё меню. Тимка засекает время.

Тимка, торчавший за бочкой с водой, вскинул руку с песочными часами и оскалился.

— Готов, Александр!

— Начали.

Следующие десять минут были адом. Прохор ронял шпажки. Фома плюхнул первый конверт в масло так, что жир плеснул ему на руку, и он заорал. Степан Ковалёв налил похлёбку мимо стакана и обварил себе пальцы. Михей опрокинул черпак.

Я стоял, скрестив руки, и молчал.

На кухне мишленовского ресторана я бы уже снял с них головы, но здесь — другой мир. Эти люди никогда не работали на скорость. Они всю жизнь варили медленно, лениво, по старинке, именно поэтому их нужно не сломать, а перестроить. А это — терпение.

К концу десятой минуты на столе выдачи лежали: одиннадцать шпажек с мясом (шесть пережаренных), восемь конвертов (два лопнувших, начинка вытекла) и четыре стакана с похлёбкой (один размок).

Немного, но они это сделали за десять минут.

Когда Тимка объявил время, я увидел, как Прохор посмотрел на гору еды, и перевел удивлённый взгляд на свои руки.

— Это… за десять минут? — спросил он.

— За десять минут. Без практики и с ошибками, но делали-то вы это впервые в жизни. А теперь представь, что будет через две недели, когда ты набьёшь руку.

Прохор представил. Судя по лицу, считал, шевеля губами. Шпажки в минуту, монеты в час, серебряные за день. Глаза у него стали круглыми.

— Мать моя… — воскликнул он.

— Теперь вы понимаете, — сказал я. — Я не учу вас готовить ради искусства. Мне нужно, чтобы вы научились зарабатывать. Но все это будет работать только по моим правилам. «Огненные спицы», «Слободские конверты», похлёбка в хлебном стакане. Кто начнёт лепить отсебятину — вылетит. Вопросы?

Вопросов не было. Только голодный блеск в глазах, который отличает человека, готового пахать, от человека, который хочет только ныть.

— Завтра в это же время, — сказал я. — Каждый приходит со своей семьёй. Буду гонять, пока руки не запомнят. Если сам не смогу, то мои парни — я указал на Тимку, Матвея, Лешку, Макара, Федьку и Семку, вас погоняют за меня. Даже не вздумайте относиться к ним снисходительно. Мои парни вместе со мной «Золотого Гуся» на ярмарке побеждали. Две недели — и вы будете работать как никогда раньше.

Они расходились шумно — обсуждали, спорили, размахивали руками. Фома уже рассказывал Дарье, как правильно защипывать край конверта, хотя сам научился пятнадцать минут назад. Прохор тащил с собой три шпажки — «показать жене». Братья Ковалёвы шли молча, но я видел, как Степан широко улыбается.

Я остался на заднем дворе один. Сел на перевёрнутый чурбан, вытер руки тряпкой и посмотрел на небо.

Четырнадцать дней.

По моим фуд-тракам работа начата. Теперь нужно натаскать команду на турнирное меню, провести закрытый ужин, и при этом не сдохнуть от недосыпа.

Я усмехнулся.

Обычный день на кухне.

Когда трактирщики разошлись, я посидел ещё пару минут на чурбане, глядя, как угли подёргиваются серым пеплом. Потом встал и пошёл на кухню.

Матвей уже был там.

Он стоял у главного стола с закатанными рукавами и смотрел на седло косули, которое с утра дожидалось своего часа на ледяной полке в погребе. Красивое мясо — тёмное, рубиновое, затянутое тонкой жировой плёнкой. Маша Малая принесла его на рассвете, буркнула «от сердца» и ушла, не дожидаясь спасибо. Маша никогда не ждала спасибо. Она любила ножи, хорошую работу и чтобы от неё отстали.