Книга Шеф с системой. Турнир пяти ножей, страница 45 – Тимофей Афаэль

Слободка гудела.

Новость о снятии блокады разлетелась мгновенно, и теперь люди высыпали на улицы, будто на праздник. Слышались смех и крики, кто-то уже тащил бочонок с пивом. Слышалась песня и звуки дудки. Красных плащей не было видно нигде — Оболенский выполнил приказ Князя быстро и без лишних разговоров.

— Сашка! — окликнул меня кузнец Прохор, выходя из своей мастерской. Лицо его было чёрным от копоти, но улыбка сияла. — Сашка, ты сделал это! Разогнал их, чертей!

— Не я, — я кивнул на Илариона. — Дедушка помог.

Прохор перевёл взгляд на старика в чёрной рясе, и улыбка на его лице дрогнула. Кузнец явно узнал, кто перед ним, и на мгновение в глазах его мелькнул страх, но потом Прохор посмотрел на меня, на детей, которые вертелись вокруг старика как вокруг родного деда, и страх ушёл.

— Спасибо, владыка, — Прохор поклонился низко, от сердца. — Спасибо, что заступился за нас.

Иларион остановился. В его глазах что-то дрогнуло. Отвык глава Владычного полка от такого.

— Не за что, сын мой, — проскрипел он наконец. — Живи с Богом.

Мы двинулись дальше, но не успели пройти и двадцати шагов, как нас окружили снова. Женщины с детьми на руках, мужики, старики — все выходили из домов, кланялись Илариону и благодарили его.

— Спаси тебя Господь, владыка!

— Здоровья тебе, отец!

— Век за тебя молиться будем!

Иларион шёл сквозь эту толпу и молчал, но я видел как он смотрит на этих людей — простых, бедных, измученных жизнью людей, которые не боялись его, а благодарили. Они видели в нём не угрозу, а спасителя.

Гришка подбежал к старику и схватил его за руку.

— Деда, тебя тут все любят! — заявил он громко. — Ты теперь как Сашка, только старый!

Иларион посмотрел на мальчишку, потом снова на людей вокруг. И я увидел то, чего, наверное, не видел никто уже много лет — глаза старика заблестели.

— Идём, дедуль, — я положил руку ему на плечо. — Дом уже близко. Там отдохнёшь.

Мы двинулись дальше, и толпа расступалась перед нами, и люди всё кланялись и благодарили. Иларион шёл рядом со мной молча, но спина его стала прямее, чем раньше, и посох стучал по мостовой увереннее.

Когда мы свернули на мою улицу, старик наконец заговорил.

— Удивительны дела твои, Господи, — сказал он тихо, будто сам себе. — Впервые за сорок лет люди смотрят на меня и не боятся.

— Тут нечего бояться, дед. Ты же свой.

Иларион хмыкнул, но ничего не ответил. Только сжал мою руку, которая всё ещё лежала у него на плече, и мы пошли дальше — к дому, который ждал нас в конце улицы, тёплый и светлый.

* * *

Дом встретил нас теплом и светом.

Варя уже хлопотала у печи. Матвей помогал ей, таская дрова и воду, а младшие дети, которые убежали вперёд, уже носились по лестнице на второй этаж, крича что-то про комнату для дедушки.

— Вот, — я развёл руками, показывая на просторные сени, на лестницу наверх, на дверь в большую горницу. — Добро пожаловать, дед. Живу небогато, но честно.

Иларион стоял на пороге и оглядывался. Он смотрел на добротные половицы, выбеленные стены и лавки вдоль стен, застеленные цветными ткаными ковриками. На печь, от которой шло ровное тепло. На окна со слюдой, через которую пробивался последний вечерний свет.

— Небогато, говоришь, — пробормотал он. — Чище, чем в иных боярских теремах.

— Деда! — Гришка скатился по лестнице и схватил Илариона за руку. — Пошли, я тебе комнату покажу! Там кровать большая, и печка своя, и окно на улицу!