Книга Шеф с системой. Турнир пяти ножей, страница 60 – Тимофей Афаэль

А если они проиграют…

Оболенский сглотнул.

Если они проиграют — об этом узнает весь мир. Эта история будет передаваться из уст в уста, обрастать подробностями, превращаться в легенду. Через год её будут рассказывать в каждом кабаке. Через десять лет — петь в балладах.

Оболенский развернулся и быстрым шагом пошёл к ставке. Нужно срочно доложить Князю. Нужно срочно менять планы. Нужно…

Он остановился на полпути.

А что, собственно, менять? Отказаться от поединка? Поздно, слово дано при Иларионе. Запретить фестиваль? Не выйдет. Разогнать толпу силой? Это война с Церковью и политическое самоубийство.

Оболенский стоял посреди грязной улицы Слободки и чувствовал себя дураком. Они готовили ловушку для повара — а попали в его ловушку сами.

— Гору-то мы и не заметили, — прошептал он и расхохотался.

Вечер опустился на Слободку мягким, тёплым одеялом.

Я стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на своих людей. Не вмешивался. Просто смотрел.

В большой комнате горели свечи и потрескивал огонь в печи. Янтарный свет ложился на лица, сглаживал углы, превращал обычный вечер в картину из тех, что рисуют на иконах. Только вместо святых — мои детишки и гости.

Святозар с Иларионом сидели в углу, пили чай и о чём-то негромко переговаривались. Два старых волка — один в княжеском кафтане, другой в чёрной рясе. Ярик примостился рядом, но в разговор не лез, только слушал. Учился.

За большим столом было шумно. Матвей рассказывал что-то Тимке, размахивая руками. Тимка ржал, запрокинув голову. Федька с Лёшкой спорили о чём-то своём, тыча друг друга пальцами в грудь. Петька сосредоточенно жевал пирог, не обращая внимания на шум.

Варя сновала между столом и печью, подкладывала добавки, убирала пустые тарелки. Она двигалась привычно и легко, и лицо её было спокойным. Она тоже стала частью этого.

Наверху топали и визжали младшие. Гоняли друг друга, как обычно. Иногда сверху доносился грохот и следом — заливистый хохот. Варя поднимала голову, прислушивалась, качала головой и возвращалась к своим делам. Она к этому привыкла.

Мой взгляд скользнул по лицам и остановился на Макаре.

Четырнадцатилетний пацан сидел между Матвеем и Тимкой. Чёрные волосы, острые скулы, тёмные глаза, в которых обычно плескалась злость. Сейчас злости не было. Он сидел отмытый после бани, в чистой рубахе, трескал домашние пироги и слушал Тимкину болтовню с лёгкой усмешкой на губах.

Я помнил, каким он был, когда мы встретились. Ощетинившийся волчонок, готовый вцепиться в глотку любому, кто подойдёт слишком близко. После смерти деда он один держал харчевню в порту, разговаривал с тамошними братками, выгрызая себе место под солнцем. В четырнадцать лет. Это требовало стальных яиц и ледяной головы.

А сейчас он расслабленно и по-настоящему смеялся шутке Тимки. Впервые за всё время, что я его знал.

Он нашёл стаю, где можно опустить колючки и просто быть пацаном. Не выживать — жить.

Я перевёл взгляд на Матвея. Мой первый ученик надёжный, как скала. Он поймал мой взгляд и уверенно кивнул. Мол, всё в порядке, шеф. Мы здесь.

Потом на Тимку. Наглый уличный кот с быстрыми руками и ещё более быстрым языком. Он что-то втирал Федьке, жестикулируя так, будто дирижировал оркестром.

На Федьку и Лёшку. Братья по духу, если не по крови. Вечно спорят, вечно друг друга подначивают, но в деле всегда вместе дополняют друг друга, словно одно целое.