Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 44 – Лисавета Челищева

— Ты сегодня уволил девушку, — сказал я спокойно. — Тренера по фитнесу.

Он замер. Глаза округлились, в них мелькнуло осознание.

— Это... это из-за неё? — голос сорвался на фальцет. — Слушай, я не... я не знал, что она...

— Что она чья? — закончил за него. — Моя.

Он сглотнул, и его кадык дёрнулся.

— Я не трогал её, клянусь! — затараторил он, подаваясь вперёд, будто молитва могла его спасти. — Я просто... у нас сокращение штата, кризис, клиенты жалуются... это не личное, просто бизнес!

— Бизнес, — повторил я, пробуя слово на вкус. — А когда ты лапал её за талию в кабинете, это тоже бизнес?

Он побелел. Губы задрожали.

— Я... я не... она сама...

— Не ври мне, — я сделал ещё шаг, нависая над ним. — Я всё видел. Каждую твою попытку. Каждый взгляд на её задницу, когда она проходила мимо. Каждую сальную улыбку. А сегодня ты посмел уволить её. Потому что у тебя ничего не получилось.

— Я восстановлю её! — выпалил он, чуть не плача. — Завтра же позвоню, верну, повышение дам! Что хочешь!

Я покачал головой. Поздно.

— Она не вернётся к тебе. Никогда. И если я узнаю, что ты кому-то сказал хоть слово про неё, про сегодняшнюю ночь, про меня — я приду снова. И в следующий раз разговор будет короче. А для тебя ещё и последним.

Он кивал, кивал, как китайский болванчик, не в силах оторвать от меня взгляд.

— Не надо... пожалуйста... я ничего не скажу, клянусь... я уеду, сменю работу...

— Уезжай, — согласился я. — Чем дальше, тем лучше. И запомни: если ты ещё раз приблизишься к ней, если хотя бы посмотришь в её сторону — я узнаю. И тогда ты пожалеешь, что родился на свет.

Я развернулся и вышел из спальни, оставляя его трястись на кровати. В прихожей на секунду задержался, взял с тумбочки его бумажник, вытащил права и пару кредиток. Не для денег — для того, чтобы он знал: я могу взять всё, что захочу. И когда-нибудь вернусь.

На лестнице скинул перчатки, сунул в карман куртки, снял маску. Вышел из подъезда, глубоко вдохнув холодный ночной воздух. Вдалеке мигнула сирена — скорая куда-то спешила. Где-то лаяла собака. Москва дышала, спала, жила своей жизнью, не зная, что только что один из её жителей получил второй шанс на жизнь.

Мне было плевать на Соколова. Он ничего не стоит. Но он посмел причинить ей боль, и я хотел, чтобы он запомнил эту ночь навсегда. Чтобы каждую ночь, закрывая глаза, он видел чёрную маску и слышал голос из темноты.

Я завёл машину и вдавил газ в пол, вылетая на шоссе. В груди всё кипело, адреналин ещё не выветрился из крови. Хотелось ехать к ней, к Лане, ворваться в квартиру, разбудить её, прижать к стене и...

Я сжал руль сильнее. Нельзя. Рано.

Вместо этого я поехал в другую сторону. В свой настоящий дом — тот, где я мог быть собой.

Дом стоял в лесу, на склоне холма, в часе езды от Москвы. Место, которое я получил в наследство от покойного отца. Он начал отстраивать его с нуля, но успел закончить только фундамент до своей смерти. Я достроил. Довёл до ума, сделал так, как хотел: высокие беленые стены без картин и портретов, панорамные окна, из которых открывался вид на огни города вдалеке. Минимум мебели, максимум пространства. И много оружия.

Я подъехал к воротам, жучок на машине подал сигнал, и они начали открываться. Двор встретил тишиной. Осень вступала в свои права, и здесь, вдали от города, особенно чувствовалось её холодное дыхание.