Книга Ведовская. Говорящая с тенями, страница 122 – Анна Лерн

Евдокия Семёновна перекрестилась и подлила нам чая.

— Глаша в ту же ночь к реке ушла. Нашли её только на третий день у старой мельницы. Запуталась волосами в корягах, посинела — не приведи Господь… а лицо спокойное такое... Только вот когда хоронили, тут жуть и началась. В гробу лежит, значит, покойница, а веки-то раз — и приподнимутся. Мы ей и пятаки медные клали, и платком глаза завязывали, и слова особенные говорили - ничего не берёт! Откроет Глафира глаза и смотрит в толпу, словно выискивает кого-то. Народ сразу зашептался: «Высматривает Глафира живую душу: не хочет одна в сырой земле лежать, подружку себе ищет». Так и зарыли с открытыми очами... А через неделю первая девка-то и преставилась.

Я посмотрела на Родина. Полковник внимательно слушал Евдокию Семёновну, задумчиво нахмурив брови. Внизу, у моих ног, Серафима тихонько шепталась с котёнком. И этот контраст между домашним уютом и тяжёлой липкой историей смерти заставил моё сердце сжаться от нехорошего предчувствия.

— Её сапожник наш Ефимка-Свистун видел, - продолжила свой рассказ хозяйка. - Шёл он из кабака. Уж за полночь перевалило, полнолуние как раз было. Ефимка-то хоть и на ногах едва стоял, а приметил: идёт по улице баба. Ещё и удивился: в исподнем, что ли, по холоду такому? А потом, говорит, собаки в подворотнях завыли в голос протяжно, как по покойнику. Страшно ему стало до жути… Нырнул Ефимка между сараями и затаился. И вот видит он: проходит она мимо. Глашка! Кожа синяя, волосы спутанные, одёжа грязная, а из горла при каждом шаге звук такой идёт, будто вода у неё внутри булькает, – Евдокия Семёновна снова перекрестилась. - Господи помилуй! Когти длинные, чёрные, как у самого Сатаны! Повернула утопленница, уставилась на него и говорит: «Что, Свистун, налакался уже? Смотри, недолго тебе небо коптить осталось. Сдохнешь под забором, и плакать никто не станет.». Ефимка сорвался с места так, что сапоги в грязи оставил. И с тех пор ни капли в рот не взял.

Вдова замолчала, а у меня в голове уже выстраивалась логическая цепочка. И очень она мне не нравилась. Если слова Ефимки-Свистуна не плод белой горячки, то дело принимало скверный оборот. Обида, даже самая сильная, может не давать духу покоя, но когти и хождение в телесной оболочке... Либо утопленницу колдовство подняло, либо душой Глафиры овладело зло ещё до того, как она утопилась.

— Евдокия Семёновна, - обратилась я к женщине, нарушив молчание, - а на кладбище кто-нибудь ходил? Смотрели на могилу?

— Господь с вами, сударыня! Так не хоронят самоубийц на кладбище, в освящённой-то земле. По закону божьему и человеческому их за оградой кладут, в безвестности, - испуганно выдохнула вдова. - Глашку зарыли на старом пустыре у самого края болота. А после того, как начали шептаться, что покойница по ночам шастает, так вообще туда ходить боятся. Я вам точно говорю, Татьяна Фёдоровна: убивает она тех девиц, что замуж собрались! Обиду затаила лютую. Ей-то венчальный наряд на смерть достался... Видит девку счастливую, что к венцу готовится, и всё...

Мы посидели ещё немного, допили чай, и Родин поднялся.

— Что ж, мне пора на постоялый двор. А вы располагайтесь с Серафимой и отдыхайте.

Полковник поправил мундир и направился к выходу. Я же вышла проводить его.