Книга Ведовская. Говорящая с тенями, страница 176 – Анна Лерн

Доктор долго прощупывал колено, хмурился, слушал пульс. Наконец он вытер лоб платком и обернулся к нам.

— Ну, господа. Провидение сегодня явно на стороне этого сорванца. Удачно он приложился: сустав не раздроблен и всё можно поправить, - произнёс врач, засучивая рукава своего сюртука.

Он жестом попросил Петра Алексеевича придержать сына за плечи.

— Сейчас будет неприятно, голубчик, терпи.

Ваня вскрикнул под руками доктора, дёрнулся и тут же снова обмяк. Марфа всхлипнула, прижимая руки к лицу, а Пётр Алексеевич тяжело осел на лавку.

— Он будет ходить?

— Будет и ходить, и бегать, и в лапту играть. Месяц покоя, хорошее питание, и от травмы останется только воспоминание. Молодой организм, он, знаете ли, к жизни цепкий.

Я расплатилась с доктором, выдав ему сумму, которая покрыла не только этот вызов, но и все будущие визиты до полного выздоровления Ванюши. Пётр Алексеевич пытался что-то возразить, растерянно глядя на ассигнации, но я мягко остановила его. Марфе я дала денег на питание и заботу о сыне.

Когда мы сели в экипаж, Серафима тут же прижалась к моему боку. Она была похожа на маленькую погасшую свечу - тихая, бледная, опустошённая. Урок жестокости был усвоен, но теперь я не имела права оставить малышку в этом холоде. Фима должна была на контрасте ощутить разницу между колючей болью, которую она причинила, и доброй теплотой близких людей.

Как только мы переступили порог нашего дома, я тут же отдала распоряжения горничной:

— Скорее приготовь для Серафимы ванну. И ещё, Прасковья, испеки те медовые пряники с корицей, которые она так любит.

Пока грелась вода, я отнесла малышку в свою спальню и уложила на кровать. Чтобы окончательно прогнать холод из её души, я отыскала Рыжика и легла рядом, поглаживая белоснежные волосы.

Когда горничная доложила, что вода готова, я сама занялась купанием. Вода, напитанная ароматами трав, расслабила Фиму. Её щёчки, наконец, порозовели, глаза стали сонными и чистыми. А по всему дому плыл умопомрачительный густой аромат свежей выпечки.

Мы спустились на кухню, где было теплее и душевнее, чем в столовой. Григорий уже зажёг лампу над большим дубовым столом, а Прасковья вынимала из печи противень с румяными блестящими пряниками. Они понимали, что что-то произошло, но не задали ни одного вопроса.

За окном начался весенний дождь. Крупные капли звучно застучали по стеклу, отгораживая нас от всего мира. Мы сидели вчетвером, пили ароматный чай с чабрецом и липой и ели обжигающе горячие пряники.

— Ну-ка, барышня, - мягко проговорила Прасковья, - послушай-ка сказку о Царевне-Лебеди и Царевиче, что искал её за тридевять земель.

В её устах сказка звучала по-особенному. Она говорила о добре, которое всегда возвращается, о том, как чистое сердце способно разрушить любые чары. И о том, что даже самая тёмная ночь заканчивается рассветом, если в душе горит огонёк любви. Под этот тихий рассказ и шум дождя в кухне разлилось такое густое, осязаемое ощущение безопасности, что казалось: никакое зло не сможет переступить порог нашего дома.

Фима потихоньку начала улыбаться, и тихий свет в её глазах был для меня лучшей наградой за весь этот мучительный день. Мы были семьей - странной, не связанной кровью, но спаянной чем-то гораздо более важным.