Книга Ведовская. Говорящая с тенями, страница 96 – Анна Лерн

Умело маневрируя, Дмитрий Александрович повёл меня сквозь толпу, пока мы не оказались совсем близко от Варвары Рогожиной. Благотворительница кокетливо смеялась, кружась с молодым офицером. Северский филигранно, будто случайно, задел офицера плечом. Пара вынужденно остановилась.

— Простите великодушно, сударь, - мягко, вежливо, с лёгкой долей светского сожаления произнёс Тайный советник. - Теснота в зале сегодня просто невообразимая.

Офицер начал было что-то отвечать, но тут... мир вокруг будто надломился.

Я почувствовала, как воздух внезапно загустел, словно мы оказались на дне океана. Звуки оркестра, стали ватными, приглушёнными... Время замедлило свой бег, а затем и вовсе замерло в тягучем безмолвии. Я в ужасе подняла глаза на Северского и едва не вскрикнула. Его лицо менялось. Привычные черты заострились, брови изломились под хищным демоническим углом. Кожа стала бледной, почти прозрачной, а скулы провалились, придавая ему сходство с прекрасным и грозным падшим ангелом. Но страшнее всего были глаза: зрачки вытянулись в узкие вертикальные щели, как у рептилии, а радужка вспыхнула холодным неземным светом. Это была красота самого Ада - совершенная в своем уродстве, властная и неоспоримая…

В этот миг первый удар часов гулко отозвался в замершем пространстве. Восемь вечера.

Длинные бледные пальцы Дмитрия Александровича протянулась к груди Рогожиной, и через секунду брошь оказалась в его руке. В ту же секунду словно лопнула натянутая струна, и время рвануло вперёд. Грянул оркестр, зазвучал шум голосов и смех. Всё пришло в движение. Пары закружились с прежней скоростью, офицер договорил свою фразу, даже не заметив паузы, а Рогожина так и не поняла, что лишилась своего сокровища.

Северский же снова улыбался мне своей обычной, чуть насмешливой улыбкой. Но в глубине его зрачков, которые медленно возвращали человеческую форму, всё ещё плясали искры того самого инфернального огня.

______________

Но плакать... плакать больше он не может.*Его глаза — подземные озера, Покинутые царские чертоги. Отмечен знаком высшего позора, Он никогда не говорит о Боге. Его уста — пурпуровая рана От лезвия, пропитанного ядом; Печальные, сомкнувшиеся рано, Они зовут к непознанным усладам. И руки — бледный мрамор полнолуний, В них ужасы неснятого проклятья, Они ласкали девушек-колдуний И ведали кровавые распятья. Ему в веках достался странный жребий — Служить мечтой убийцы и поэта, Быть может, как родился он — на небе Кровавая растаяла комета. В его душе столетние обиды, В его душе печали без названья. На все сады Мадонны и Киприды Не променяет он воспоминанья. Он злобен, но не злобой святотатца, И нежен цвет его атласной кожи. Он может улыбаться и смеяться,

* Николай Гумилев “Портрет мужчины”

Последний аккорд вальса растворился под высокими сводами зала. Дмитрий Александрович плавно завершил танец и, поклонившись, незаметным движением вложил в мою ладонь брошь Рогожиной.

— Вот, Татьяна Фёдоровна. То, о чём вы так горячо просили, - произнёс он с ленивой полуулыбкой. - Приглашение на ужин я пришлю вам в самое ближайшее время. С нетерпением буду ждать нашей встречи.

Я крепко сжала украшение, чувствуя, как от него исходит едва заметный холодок чужой ворожбы, и ответила: