Книга Глаша 2, страница 107 – Лана Ланитова

Но доктор не стал ее слушать. Мари с удовлетворением услышала в коридоре, что на смену хныканью пришли звуки иного толка. Глафира стонала от наслаждения и бурно кончила.

— Ты такой заботливый, Николя – усмехнулась Мари, увидав доктора в коридоре, в едва накинутом на плечи халате.

— Мари, ты просвещенная женщина, а я – женский доктор. И как никто иной знаю, что женщина должна иметь сношение, заканчивающееся оргазмом и только – оргазмом. Тогда она будет здорова и счастлива.

— Может, ты из чувства христианского милосердия удовлетворишь всех моих горничных, и прачек? А? – красивая бровь Мари лукаво изогнулась.

— Дорогуша, увы, физические возможности одного мужчины не безграничны. А число дам, проживающих под этой крышей, так велико. Как говорит наш мудрейший современник, Козьма Прутков: «Нельзя объять необъятное». И потому я помогаю лишь самым страждущим.

— Ах ты, старый плут!

— И все-таки почти за каждым случаем появления женщины в борделе, лежит какая-нибудь амурная история с печальным концом, – глубокомысленно изрек доктор, попыхивая сигарой.

Они сидели с Мари в ее кабинете, и пили дорогое вино.

— Ты полагаешь?

— Я почти уверен. Не окажись этот твой Махнев таким мерзавцем, то бедная и ласковая Глашенька не оказалась бы в этом страшном городе – одна-одинешенька.

— Ну, ей еще повезло. Хорошо, что она не попала в «Малинник» на Сенной или в Александровский парк. Ее бы там изнасиловали человек пятнадцать матросов, а после она бы умерла. Вчера только читала в «Северной пчеле», на последней странице, что на Горячем поле нашли три изуродованных женских трупа, в мешках. Все женщины с желтыми билетами. Числились во врачебно-полицейском комитете^[28].

— Да, сколько их таких, «желтокрылых пташек». Иные – совсем еще дети.

— Меня беспокоит слишком долгое молчание Махнева, – посетовала Мари. – Обычно он писал мне каждый месяц. Уж не случилось ли чего?

— А, это ты о знаменитом нижегородском жеребце, по которому наша красавица до сих пор слезы льет?

— О нем. О ком же еще? Я на днях даже написала письмо его приказчику – и снова тишина.

— Отыщется. Может, новая пассия у него?

— Меня беспокоило иное – к нему ехал из Турции кастрат.

— Что за изыски такие?

— О, наш Володя пресыщенный гурман на почве плотских наслаждений.

— Не мудрено, что он тебе не отвечает. Видать, голубой омут затянул так, что до прежних друзей ему и дела нет.

— Поди разбери. Но, на душе как-то тревожно.

* * *

Три дня еще Глафира провела в постели, пытаясь отогнать от себя воспоминания о неприятной парочке содомитов. Таня навещала ее. С некоторых пор рыжая умница приходила к Глафире и забирала почти всю ее наличность, оставленную щедрыми клиентами.

— У меня в узелке будет надежнее. Как скопим хорошие деньги на домик, так и сбежим отсюда, по весне, – рассуждала она, сидя напротив Глафиры и прихлебывая чай с пирожными, коих в покоях Глафиры было теперь предостаточно. Как и когда-то вожделенных колбас, паштетов, фруктов и прочей дорогой снеди. Мари старалась хорошо кормить своих подопечных.

— Прячь, Танечка, прячь. Не вечно же мы тут будем жизнь свою коротать. Веришь, мне все мужчины теперь кажутся одинаковыми.

— Как это?

— Да будто у них одно лицо. И глаза, словно у котов пакостливых, и ухмылки противные и усики. Бывало засыпаю, и всплывет в памяти очередной франт. Вот только был человечий облик. Глянь – а на месте лица – кошачья морда. Или собачья.