Книга Глаша 2, страница 137 – Лана Ланитова

— Du dire au faire la distance est grande.^[41] По-русски – «бабушка надвое сказала».

— Как это?

Мари хохотнула.

— Князь еще женат. О каком замужестве может идти речь при живой-то жене? И потом разве он пойдет на такой шаг, чтобы жениться на куртизанке? Что ты! Я, конечно, этого никогда не скажу самой Глафире, но я почти уверена, что этого не произойдет. Можно лишь по пальцам сосчитать, сколько раз девушки нашего круга меняли свою участь.

— А Маргарита Демьянова, в чьей комнате сейчас живет твоя Глашка? Она же вышла замуж и уехала в Афины, – выпуклые глаза Софии смотрели на Мари с интересом.

Голубые глаза Мари потемнели, на лицо словно бы легла какая-то тень. Она отстранилась и села на кровати.

— Я прошу тебя, никогда не заговаривай со мной об Демьяновой.

— Ну, почему? Она, кстати, была такой хорошенькой. Я даже завидовала ей…

— Я ничего не могу тебе рассказать, но, право, уж ей-то тебе точно не стоит завидовать, – Мари наскоро перекрестилась.

София недоуменно посмотрела на свою обожаемую хозяйку.

— Не будем о ней, – еще тверже произнесла Мари. – Когда-нибудь я все тебе расскажу. Когда мы обе станем богатыми старушками и вернемся назад, в Париж.

— Париж, где он? Я так соскучилась по солнцу. Я схожу с ума от холода и ветров в этой чужой России.

— Господи, да в твоей комнате топят сильнее всего! Ты даже на улицу почти не выходишь.

— Мне холодно смотреть даже в окно! – возразила София. – Отпусти меня домой.

— И что ты там будешь делать? Хочешь к отцу и его гадкой родне, в вашу общину?

После этих слов уже София сильно изменилась в лице.

— Нет, к ним я никогда не вернусь! – почти в слезах пробормотала она.

— Ну, перестань, – шептала белокурая госпожа и целовала лицо, руки и маленькие груди своей ненаглядной шоколадной пантере.

Пред мысленным взором вновь возник тот злополучный день, когда хрупкое тело юной Софии внесли в ее девичью комнату в окровавленных простынях. Когда Мари размотала все тряпки, то увидела плачущую Софию с искусанными в кровь губами. Но самым ужасным было то, что ее худенькие длинные ноги были туго перебинтованы, словно у египетской мумии. Сквозь белизну бинтов, проступали жирные пятна крови. Казалось, что кровь сочится и из прекрасных керамических глаз Софии.

— Что они сделали с тобой?!

— Они обрезали меня, – прошептала София. – Так решила община, так решил отец…

— Мерзавцы! Я донесу на них властям! – кричала юная Мари, потрясая в воздухе кулачками. – Мы живем в просвещенной и свободной Франции!

— Это бесполезно, они обрезали почти всех наших девочек. Даже совсем маленьких. Вчера в общину приезжал старейшина и врач. И с самого утра к ним очередь. Обрезают всех подряд.

— Ну, как же ты теперь? Господи, они хоть что-то тебе оставили? Как ты станешь мочиться?

— Они зашили почти все.

Позднее Мари таращилась на багровый кривой шов и в ужасе шептала:

— Варвары, дикари. Что они сделали с тобой?

Ровно месяц прошел с тех пор, как Мари Бонне бежала от своего последнего супруга Франсуа де Бонне, оказавшегося прохвостом, негодяем и маньяком. Путь ее лежал в далекую Россию. Перед самым отъездом ей пришлось какое-то время пожить в гостинице, стоящей на окраине города. Гостиницей этой владел один довольно богатый парижанин, у которого было много недвижимости в Париже, Лионе и других городах. И всюду он назначил на управление приказчиков. В эту гостиницу, расположенную на восточной окраине Парижа, он назначил рослого и исполнительного чернокожего француза, чьи предки проживали в метрополии уже более ста лет. Чернокожего звали Жан-Пьер Бошан. Род его шел от суахилийской династии Мазруи, из Кении. Жан-Пьер Бошан зарекомендовал себя как честный, прилежный и исполнительный приказчик. Его большая семья состояла из четырех сыновей, пяти дочерей и супруги Клоэ – полной и высокой мулатки, чья мать была белой француженкой. Цвет кожи Клоэ уже не казался столь черным, как у супруга. И эта, французская, белая кровь еще сильнее взыграла во всех его дочерях. Все пять дочек господина Жака были писаными красавицами – тоненькие, стройные, с прекрасными чертами лица, керамическими глазами и длинными волнистыми кудрями. Их кожа походила на цвет кофе со сливками.