Книга Глаша 2, страница 48 – Лана Ланитова

«Теперь их придется долго сушить и расчесывать, – с раздражением думала она. – А мне надо уходить. Более я не останусь в этом доме. Лучше я снова устроюсь куда-нибудь в швейный цех. Прощайте, Александр Петрович».

Но Александр Петрович не разделял ее прощальных настроений. Он заглянул в уборную. И судя по запаху, идущему от его захмелевшего лица, он принял на грудь несколько рюмок рома или коньяка.

— Ты готова? – его глаза лихорадочно блестели.

— Александр Петрович, я взываю к вашему благоразумию. Вы порядочный человек, находитесь при государственной службе. Я прошу вас, сохранить все душевное благородство и расстаться со мной, как человек чести. Я готова вернуть вам все ваши деньги и вещи, только позвольте мне обсохнуть и покинуть навсегда этот дом?

— Нет, не позволю ни обсохнуть, ни тем паче, покинуть мой дом.

— О, это невыносимо! Вы пьяны?!

— Да, я пьян. И что с того? Но это не помешает мне совершить с вами любовное соитие.

— О каком соитии вы говорите? Я не хочу более вас. Вы мне противны.

Лицо Горелова покраснело от гнева, он схватил Глашу за руку и потащил из уборной в комнату, а оттуда в коридор. Она хваталась руками за косяки и что есть силы, тормозила. Но он был намного сильнее ее. Одной рукой он сжимал хвост ее мокрых волос, больно выгибая шею. Она кричала и царапалась, но ответом ей была мертвая тишина Гореловской квартиры. Видимо, он действительно отпустил всех слуг. Надеяться на помощь было бессмысленно. Он дотащил ее до музыкального зала и снова подвел к роялю.

— Вам что, мало музыки? – хрипела она.

— Мало. Мне понравилось иметь тебя на Беккеровском рояле. Только сейчас я тебя к нему привяжу.

Глаша не успела понять, откуда в его руках оказалась длинная веревка. Сначала он связал ей руки и подвел к роялю. Одним движением он усадил ее на закрытое крыло и, потянув за веревку, опрокинул на спину. Конец веревки Александр Петрович привязал за ножку рояля. Другими веревками он обвязал ей тонкие щиколотки и притянул ноги к двум другим, передним ножкам инструмента. Глаша только беспомощно охнула и запричитала. Теперь она была полностью в его власти. Он присел к роялю и подтянул ее бедра к себе. Перед лицом Горелова оказалась открытое лоно девушки. Он отошел в сторону и полюбовался этой бесстыдной картиной. Но ему показалось мало. Он вышел из комнаты и вернулся с еще двумя веревками. Каждую из них он продел под ее коленями, разведя ноги так, что Глафира стала походить теперь на распластанную лягушку в прозекторской. Все ее нутро было открыто навстречу насильнику. Мешал лишь халат, но с ним Горелов не стал церемониться. Он принес ножницы. В несколько движений он резанул там, где мешали связанные руки, и сорвал с Глаши остатки одежды. В зале было довольно прохладно, а лакированная крышка Беккеровского рояля и вовсе казалось ледяной. Тело Глафиры вмиг покрылось гусиной кожей, заострив потемневшие соски. Она дрожала от холода и страха, и дрожь эта заставляла стучать зубы.

«Я едва оклемалась от горячки, – сокрушенно думала она, и слезы обиды душили ее. – А после этого холода я подхвачу чахотку или совсем околею».

Она скривилась от плача, голова металась по деревянной крышке. Спина выгибалась в тщетной попытке освободиться от крепких веревок. Горелов смотрел на ее трепыхание, и шумно вдыхал воздух. Он сбросил с себя одежду и подошел к ней. Он вошел в нее резко, больно раздвинув нежные лепестки плоти. Она вскрикнула и застонала.