Книга Глаша 2, страница 50 – Лана Ланитова

В этот момент она услышала знакомый шепот – потолок над ней давно уже был в движении – темные тени носились по нему, как облака в ветреную погоду. Из-за камина вышел недавний Глашин знакомец. Теперь он был одет в новомодный черный фрак. Глаша вздрогнула, увидев его. И если накануне, она успокоила себя тем, что рыжеволосый господин, вышедший из-за печки, мог ей просто присниться в бреду, то теперь всем своим холодным и спокойным рассудком она понимала, что господин этот настоящий и сделан, как и она, из крови и плоти. Он, посмеиваясь, подошел к ней вплотную.

— Ба, Глафира Сергеевна, какие позы!

От стыда она зажмурила глаза.

— Не смущайтесь меня, голубушка. С вашими-то формами… В мой вотчине хватает обнаженных див. Ничто в женской анатомии меня уже не может поразить, лет эдак пятьсот. А потому, расслабьтесь. Не стоит стыдиться моих взглядов.

— Развяжите меня, пожалуйста, – жалобно попросила она.

— Нет, что вы. Я не утруждаю себя подобными вещами. И потом ваш насильник вскоре проснется и сам вас развяжет. А после еще будет просить у вас прощения. Да-да!

Он обошел Беккеровский рояль.

— Какая тонкая эстетика: Бетховен, ночь, веревки и море похоти. А я недооценил нашего Алексашку. Каков шельмец! Думаю, что Махневу бы понравились его идеи. Я расскажу ему, при случае, как вас тут мужчины любят. Какими порывами одержимы при виде ваших статей. Всему виной ваш необыкновенный аромат – нежной, на все готовой самочки. Аромат возбужденной женщины – это главный афродизиак для мужчины. Ваш взгляд, полный томной неги. Уж, насколько я гурман женских прэлестей, а и то, отдаю вам должное – ну, очень уж вы аппетитны, ma chérie!

Господин во фраке подлетел к Глаше и лизнул ее сначала в живот – от лобка до начала грудей, а потом горячий, словно лава язык, обжег ее щеку. В этот миг она почувствовала такое волнение, что не сдержалась и застонала.

— Эх, кабы я мог, я тут же бы, вас похитил. И все-таки, Глафира Сергеевна, я настоятельно прошу вас, подумать о борделе. Надо закрепить эффект, – он наклонился ниже и прошептал: – Мари давно ждет вас. Ступайте к ней завтра же.

Глаша зажмурила глаза и замотала головой.

— Крикните громче, – посоветовал рыжеволосый. – Еще минута, и вы испортите великолепный инструмент. Яков Давыдович Беккер не одобрил бы ваши игрища…

Он захихикал и удалился через высокий проем темного окна.

— Алексанлр Петрович, я хочу… – крикнула она.

Сонный, чуть протрезвевший взгляд Горелова в непонимании уставился на нее. Горелов помешкал минуту и тут же, все сообразив, схватил таз.

Когда она помочилась, он аккуратно обтер ей промежность и уткнулся лицом в ее пах.

— Простите меня, Глафира Сергеевна, – шептал он и целовал ее влажный живот, – простите. Я мерзавец, но я люблю вас. Я не сделаю вам более ничего худого. Это же просто игры и моя страсть. Только не бросайте меня. Я не смогу жить без вас. Я умру.

— Я не люблю вас, сударь, – холодно отвечала Глафира. – Отвяжите меня, и мы с вами попрощаемся.

— Нет! – кричал он, и уходил из комнаты.

Глаша вновь забывалась коротким болезненным сном. Немилосердно болели затекшие руки и ноги, веревки докрасна натерли кожу. Перед рассветом он вернулся во хмелю и вновь взял ее силой.

Потом он наконец-то развязал веревки. Глаша не могла стоять. Он подхватил ее на руки и унес в спальню. Там, на кровати, он заботливо укрыл ее мягким одеялом и повалился рядом. Проснулась она уже днем, запястья и щиколотки оставались красными и припухшими. Глафира отодвинулась от Александра Петровича, брезгливо отерла руки и щеку, перепачканные его слюной. Затем она тихо оделась в сухие вещи, лежавшие в шкафу – ей пришлось надеть на себя злополучное лиловое платье, ибо ее собственное платье до сих пор мокло в мраморной остывшей ванне. Пошатываясь, она вышла из комнаты и быстрыми шагами направилась к выходу. Там она надела боты и схватила в охапку пальто и шапку. К счастью, связка ключей лежала на комоде. Пальцы лихорадочно сделали несколько оборотов, и она оказалась на свободе. Одеваясь на ходу, она бежала по стылым улицам, навстречу холодному ветру, а редкие прохожие с удивлением смотрели ей вслед – слишком непривычным был подол лилового платья на фоне серых городских стен.