Книга Блуждание во снах, страница 121 – Лана Ланитова

— О чем вы, сударыня?

— Нет, каков наглец! Он еще спрашивает, – раздался гневный голос Чернова.

— И все-таки, мне интересно, что так могло вас расстроить? – с легким вызовом спросил я, складывая учебники в стопку.

— Как, как вы могли? – она снова всхлипнула. – Я вам верила, считала вас порядочным человеком и добросовестным учителем. А вы…

— Да, а что я?

— Мало того, что вы оказались нечистоплотным в научной деятельности и опозорили весь наш педагогический состав перед Академией наук. Так вы оказались вдобавок подлым растлителем, вожделеющим юную плоть!

Пока, Сильфида с гневным выражением лица выкрикивала свои обвинения, я заметил некое шевеление на ее столе. Свесив толстые ножки, прямо на краю стола, сидели наши давние знакомцы, спутники дражайшей инспектрисы – хитрые эльфы. Причем один из них был облачен в судейскую мантию и парик – выражение маленького личика казалось строгим и проницательным. Он даже грозил Травину маленьким пальчиком. Другой эльф в это время блажил и прыгал, примеряя на лицо миниатюрную копию маскарадной маски козла. И как всегда эти странные существа были невидимы никому, кроме меня.

Меж тем Сильфида продолжала:

— И Калерия Витольдовна и я сделали вам известную преференцию, пригласив вас преподавать в нашем училище. Да, мы обе знали, что вы не женаты. Но неужели у вас не хватило сил и христианского смирения в душе, обуздать вашу греховную похоть?! Мне даже страшно подумать о том, что вы, взрослый мужчина, могли вожделеть плоть наших юных курсисток, коих еще долго не коснется не только рука мужчины, но и сама мысль греховная, ибо они воспитываются у нас в атмосфере целомудрия и кротости и…

От неожиданности я обронил одну из тетрадей. И это все мне говорила женщина, чьи нравы много хуже нравов уличных гризеток. Женщина, которая в своем доме завела изуверский бордель!

Я лишь усмехнулся в ответ. А она продолжала выкрикивать гневные слова.

— Вас застали в одних портках, в пьяном виде, и где? В «святая святых» – в женской сиротской спальне! Там, где сама Веста хранит целомудрие наших нежных сироток. По-хорошему вас надо было бы арестовать и отдать под суд.

— Пусть проваливает и как можно скорее, этот похотливый блудник. Смотреть на него тошно! – вторил ей Чернов. – Неуч, позер, выскочка! Украл чужие тексты!

— Какофф шельмец! Фон! – поддакивала немка, закатывая свои пустые бельма.

Господа, я принялся так хохотать, что мой смех сливался с грохотом дверей, захлопываемых позади меня. Я смутно помню и то, что напоследок швейцар грубо выкинул меня на улицу. В снежный сугроб полетели и мои пожитки: кожаные важи и связки книг.

А далее было вот что: уехать в псковскую губернию тогда, в середине января, не представлялось возможным. В этом городе не нашлось ни одного извозчика, согласного везти меня даже на станцию. Все отговаривались тем, что, дескать, накануне случилась сильная метель, и занесло все дороги и пути. Мне пришлось поселиться на время в гостинице, при трактире. Я выходил из своего номера лишь для того, чтобы поесть или купить газеты. Когда я спускался в обеденный зал, то все посетители разом замолкали. Они шептались у меня за спиной, сплетничая и пересказывая друг другу мой позор. Это было очень мучительно. Я спрашивал себя: «Какое до меня дело всем этим простолюдинам? Отчего им так интересна моя скромная персона?» Спрашивал и не находил ответа. Меня еще более добило то обстоятельство, что в местной газетенке, которая ни много ни мало называлась «С-нские ведомости», напечатали фельетон, посвященный моей скромной персоне. И знаете, как он назывался? Он назывался «Прохвост от науки»… Затем вышла и статья какого-то обличителя нравственных пороков и псевдо-педагога по совместительству, посвященная воспитанию юных девушек в духе добропорядочности, кротости и духовной чистоты. Большая часть этой статьи была посвящена рассказу о том, как скромный учитель словесности, Травин Родион Николаевич, в руки которого доверили воспитание непорочных сироток, оказался негодяем и развратником, покосившимся на святое – на женскую честь. Вот такой вышел камуфлет. Да, господа, меня обвиняли в том, что я полез ночью в дортуары…