Книга Блуждание во снах, страница 147 – Лана Ланитова

Моя подруга Грановская свободно говорила как по-французски, так и по-немецки. К слову сказать, чаще всего из ее уст звучало обращение ко мне, как Meine liebe…

Хочу напомнить вам господа, что атмосфера института благородных девиц, местные нравы, устои и привычки допускали подобное «обожание» своих подруг. Младшие «седьмушки» обычно обожали старшеклассниц. Они писали им записочки, в которых признавались в горячей любви, посылали пирожные (кои покупались на сэкономленные копейки в соседней кондитерской) и конфеты, бусы и разные, милые сердцу безделушки. Нет, нас редко выпускали на улицу. И за конфетами в кондитерскую тайно отправляли горничных, либо дворника.

Нам же, первоклассницам, оставалось обожать лишь собственных подруг, либо пепиньерок, если мы находили последних, исполненными всяческих достоинств. Получается, что Грановская обожала меня. Но обожание это было, как мне казалось, несколько иного свойства. Она испытывала ко мне некую тайную и отчаянную страсть. В дортуаре наши кровати стояли почти рядом. Случалось, я просыпалась среди ночи, разбуженная магией пристального и темного, словно бездна, взгляда моей подруги. Она любила помогать мне, одеваться по утрам – восковые, лёгкие, словно мотыльки, пальчики нежно касались моих ключиц, начала грудей, живота, затылка. И в эти минуты мне становилось жарко и одновременно волнительно. А потом приходила тупая боль. Я не знала, как разрешиться от нее – эта боль внизу живота мучила меня и заставляла желать того, чего я совсем не знала. Я плохо спала ночами. В эти минуты я представляла себя, то в объятиях сапожника Василия, то, как ни странно, рядом с моей книжной Грановской. Как мучительны были эти майские ночи перед самым выпуском. Зачем я вам все это рассказываю? Это же стыд… Да, видно, так надо…

Простите господа, я все сбиваюсь и рассказываю путано. Как вы, верно, поняли, я очутилась в каком-то неизвестном Институте благородных девиц. Появление мое почти совпало с самым выпуском. Надобно сказать что, не смотря на всю странность и внезапность моего появления в оном заведении, в голове и душе моей не случилось ровно никакого смятения: все, что происходило со мной, казалось мне логичным и вполне закономерным. Каким-то странным образом я знала обо всем, что происходило с самого начала учебы. Вся обстановка, люди и события были знакомы мне до боли и по-своему милы. Ровно бы я и родилась в этом городе, росла и училась до семнадцати лет. А город? Город в этой, новой жизни, не слишком напоминал Тамбов – улицы казались мне немного мрачными, хотя дома здесь были выше и богаче. Однако семья моя была прежней – отец, мещанского сословия, состоятельный сапожный мастер и торговец, имеющий две мастерские и огромный двухэтажный дом. Прежней выглядела и мать. Правда, в ту весну я редко виделась с родными – нас почти не отпускали на выходные домой.

Сейчас мне кажется, что моя прежняя жизнь каким-то странным образом наложилась и переплелась с новой жизнью, в коей я почувствовала себя совсем юной и хорошенькой выпускницей Института благородных девиц. Только ныне я способна отличать и сравнивать обе эти жизни, их детали и малейшие нюансы. А тогда я воспринимала все так, будто и не было иной, той, в которой я стала вдовой, и мне пришлось торговать своим телом. Каким-то образом обе жизни были очень похожи друг на друга, ровно до семнадцати лет. А потом неведомый режиссер чуточку изменил сценарий, и моя новая судьба пошла по другой колее. Вы спросите меня: была ли эта судьба лучше той, в которой я умерла? Меня же убила подруга Нина топором по голове. Я спала, а топор вошел мне в затылок – так подло… Хорошо, что не по лицу, иначе бы я ужасно выглядела в гробу. Ах, я снова несу какую-то ерунду и путаюсь. Скажете: «Какое вам, Екатерина Дмитриевна, дело до той оболочки, что называлась когда-то вашим земным телом?» И я отвечу вам: «Господа, вы, мужчины, менее щепетильны в подобных вопросах. А мне… Мне было приятно: я смотрелась очень красиво даже… в гробу…» А новая судьба? Нет, она тоже не была ко мне благосклонна. Порой мне кажется, что я родилась проклятой, ибо любой сценарий имел лишь роковое течение и неуклонно вел меня к погибели.