Онлайн книга «Флорентийская блудница»
|
Потом пошла совершенно нелепая игра. Эдакое изуверское оттягивание того самого, решающего момента. Сначала это был один палец, потом нам обоим этого показалось мало. Она так гибельно и так решительно желала большего. Она сама напрашивалась и требовала от меня вторжения. И я, наконец, уступил ей. Я разделся тогда, когда у Мари были закрыты глаза. Разделся, а мои руки ухватили ее круглые колени. Решительным движением я подтянул её к себе. О, как долго я ждал этого мига. Как же я вожделел его с первого дня нашего знакомства. И вот оно свершилось. Бедная Мари даже немного всплакнула, уткнувшись носиком в подушку. Я аккуратно сменил окровавленную простыню. В этот день я больше не трогал ее. Я только целовал ее ручки, щечки и бледный лоб. Я носил ей в спальню молоко, чай с печеньем и сливочными тянучками. Я ухаживал за ней так, словно она была больна. Все эти действия доставляли мне чудовищное наслаждение. Мне нравилось её жалеть. Ведь я полагал, что нанес ее девичьему телу совсем непоправимый урон. И я, разумеется, знал, что впереди нас ждет целая пропасть чувственного наслаждения. В моем больном воображении мне рисовались такие немыслимые картины полного и разнузданного разврата, сочетаемого с элементами нежности, жалости и утонченного сладострастия, что от этих мыслей у меня перехватывало дыхание. Я даже решил оборудовать одну из моих больших гардеробных под комнату, предназначенную для наших с Мари плотских утех. Мысленно я называл эту комнату «чувственным парадизом». Я понимаю, насколько всё это пошло звучит. И звучит пошло, и всё, что я вам сейчас описываю, тоже безумно пошло… У вас никогда не было такого, господа, что вот, к примеру, ты охвачен эдакой неземной страстью и даже любовью, и при этом находишься в полной слепоте и тотальной глупости? Ты сюсюкаешься со своей возлюбленной, как последний малахольный идиот. Придумываешь какие-то нелепые ласковые словечки и прозвища. Точно такими же, непристойными и полными кретинизма словечками, вас величает и временный предмет вашей страсти. Причем, в этот период тебе вовсе не думается о том, как вся эта чепуха могла бы смотреться и слышаться со стороны. Какое бы отвращение ты испытал, услышав весь этот ласковый бред, спустя какое-то время. Тебе было бы непременно стыдно. Стыдно и гадко от того, насколько ты был глупым, слабым и пошлым. Пошлым, вот, что самое отвратительное. Но до подобного открытия иногда должны пройти годы. Годы, господа. Рано или поздно всегда происходит отрезвление. Но пока ты еще не чувствуешь собственного падения, ты всё еще разговариваешь на этом жалком птичьем языке: «Сюси-пуси, моя котенька, моя птичка и прочее…» — Бывало, Родион, всё бывало, – рассмеялся Владимир. — Не думаю, Владимир Иванович, что и ты мог быть точно таким же идиотом, каким часто бывал я, – вздохнул Травин. – На тебя это непохоже. — Ой, ли… Родион, ты слишком высокого мнения о моей персоне. Не скрою, в последнем воплощении я чаще брал и присваивал себе женскую любовь, вовсе не заботясь о том, что обо мне подумают обманутые и соблазненные женщины, – вздохнул Владимир. – Я редко утруждал себя словесными реверансами. Но, пару раз было. Совсем в ранней юности. — Вот видишь, как я и предполагал, в тебе было намного меньше глупости, чем в прочих. Однако я отвлекся. |