Книга Флорентийская блудница, страница 86 – Лана Ланитова

— Господи, Конте, ты создал шедевр, который был прекрасней, чем у самого Бернини. И все равно хотел создать нечто новое, за что бы эта жестокосердная девица смогла бы тебя одобрить?

— Да, Марио. Я даже делал наброски. Я хотел изготовить мраморных животных для сада. Только бы был повод, порадовать её.

— Ну, хорошо. А далее что было?

— Да, оставим мои игры с собственным тщеславием и гордыней, и я продолжу рассказ о другом.

— Какая там гордыня, Джулиано? Я знаю тебя, как самого скромного человека.

— Позднее я много думал о ее поведении. И понял, что она тут не при чём. Дело было в ином.

— В чём же?

— Я создал творение такой красоты, на которую могли бы обратить внимание не только смертные, но и боги. И я вложил в эту статую столько собственной души, что в том пространстве, где я творил, произошел некий перекос. Избыток моей творческой силы. Слишком тяжеловесно было мое творение. Пространство требовало установить равновесие. Значит, должен был найтись некто, кто бы облегчил его вес. Иными словами обесценил мою работу. А кто смог бы сделать это лучше, как не сама Лучиана? Кто бы смог урезонить мою гордыню больнее, чем сам прообраз сей скульптуры? Ведь боги понимали, каким ударом станет для меня обесценивание той, ради кого я всё это творил. Они понимали, насколько я буду уязвлен. Послав мне это испытание, они, можно сказать, даже позаботились обо мне…

— О, в какие дебри ты заходишь. Уволь, но всё это для меня даже слишком.

— Отнюдь, Марио. Я сильно идеализировал собственное творение. Оно и в правду получилось поистине божественным. Но я не был Богом. Я был лишь человеком. Пространство требовало, установит равновесие. И я его получил – щелчком по носу. Мою гордыню сломала та, на чью похвалу я надеялся, как на похвалу «Святого престола». Даже похвала самого Римского папы не была бы для меня более желанна, чем возможная похвала моей возлюбленной. Но возлюбленная осталась равнодушной.

— Ну, хорошо. Пусть даже так. Но, позволь, я скажу свое мнение? Твоя девка оказалась просто глупа. Вот и весь сказ. Она просто не достойна такой награды и такого посвящения. Можно иметь красивую форму, но при этом иметь пустое содержание. Лишь плоть твоей Лучианы была хороша, а сердце её не имеет той же цены. Она не более чем расписная амфора, с которой дети в школе рисуют натюрморты. О, эта амфора красива внешне, но внутри она – пуста!

— Твои слова жестоки, но справедливы, Марио. Тем паче, что мой дальнейший рассказ еще сильнее подтвердит верность твоих слов.

* * *

— Неужели тебе не понравилась статуя мастера? – холодно спросил Владимир, пытаясь заглянуть в синие глаза Лучианы.

Он откинулся на спинку дивана и медленно потягивал вино.

— Понравилась, – ответила она и сдула от лица золотистый локон.

— Так отчего же ты вела себя столь жестоко?

— Скажи, Владимир Иванович, а ты при жизни всегда ли был справедлив к людям?

— Нет. И я этого не скрываю, – он поставил бокал на край стола.

— Так и я этого не скрываю. Я сразу поняла, что Конте создал шедевр. Я была сколь угодно плохой девочкой, но я вовсе не была дурой. Уже тогда я замышляла продать скульптуру и выручить за нее кучу денег. Я готовила ее кражу. Я нарочно усыпила его бдительность, чтобы он потом не смог и подумать на меня.