Книга Мажор. Сыграй мою невесту, страница 16 – Шарлотта Эйзинбург

Эдуард Викторович, даже не открывая свою папку, небрежно просит стейк прожарки медиум-рэйр. Его жена останавливается на запеченном сибасе со спаржей, а Рита выбирает пасту с морепродуктами.

— Вы прекрасно понимаете, что такие браки не заключаются по большой и чистой любви. Какая от вас выгода?

Слова отца падают на стол тяжёлыми бетонными блоками.

Я привык к его цинизму. Я знаю, что для него весь мир — это корпорация, где люди делятся на активы и пассивы. Но именно сейчас, когда его тяжёлый, давящий взгляд пригвождает к стулу эту хрупкую девчонку в красном платье, меня вдруг прошибает странная, глухая злость.

Какого черта он с ней так разговаривает? Она не одна из тех пластиковых кукол, которых интересует только лимит на моей кредитке. Она настоящая. Она выживает сама, бьётся за свою семью, пока мы тут рассуждаем о слиянии капиталов. И мне вдруг до одури, до скрежета в зубах становится за неё обидно.

Я поворачиваю голову к Вере.

Её маска хладнокровия дает трещину. Густые, длинные ресницы испуганно трепещут, приоткрытый ротик судорожно хватает воздух, словно ей нечем дышать, а на нежных, бледных щеках проступает яркий, панический румянец. Она дрожит. Едва заметно, но я сижу так близко, что чувствую эту тонкую вибрацию всем телом.

Моя рука сама тянется к ней. Накрываю её ледяные, напряженные пальцы своей ладонью, властно, но осторожно раздвигаю их и крепко сплетаю со своими, дав точку опоры.

Подаюсь вперед, сокращая, между нами, расстояние до минимума. Запах её кожи — чистый, сладковатый, без примеси тяжелых духов — бьет по моим рецепторам. Я касаюсь губами её пылающей щеки.

Твою мать… Какая она.

Кожа бархатная, тёплая, невероятно нежная. Так и хочется провести по ней языком, чтобы попробовать на вкус. Я отрываюсь от её щеки и краем глаза замечаю, как Вера судорожно сглатывает. А по её тонкой шее мгновенно, прямо под красный шелк, разбегается дорожка мурашек.

Я подавляю хищную ухмылку. Понравилось… чертовка.

— Тише, милая, не переживай, — шепчу я, а затем поворачиваюсь к отцу, встречая его ледяной взгляд своим, не менее жёстким.

— Она не бизнес-проект, отец, чтобы приносить тебе выгоду. Вера — девушка, которую я люблю. И если тебе нужен гендиректор, который будет оценивать свою жену как активы на бирже, то ты ошибся сыном. Моя семья будет строиться не на слиянии капиталов.

За столом повисает звенящая тишина. Эдуард Викторович щурится, оценивая мой выпад.

Напряжение разряжают официанты, которые бесшумно, как тени, начинают выносить горячее. Аромат трюфельного масла, прожаренной телятины и ягодного соуса заполняет пространство над столом. Мы приступаем к еде.

Но мой старик не был бы собой, если бы так просто отступил. Он отрезает кусок стейка, методично пережевывает и снова переводит взгляд на Веру.

— Хорошо. Оставим романтику юношам, — рокочет он. — Вы упомянули реновацию промышленных зон, Вера. Как будущий архитектор, как вы собираетесь решать проблему джентрификации? Вытеснение коренного, небогатого населения из-за роста цен на жилье в таких реконструированных районах неизбежно. Девелоперам и бизнесу это выгодно, а вот вашей «социальной» архитектуре — нет. Что скажете?

Я напрягаюсь. Это удар ниже пояса. Вопрос со звездочкой из реальной практики крупных застройщиков.