Книга Без обязательств, страница 98 – Лина Коваль

— Это я тоже уже поняла. — тихо отвечаю. — Я выходила замуж за абсолютно другого человека.

— Сестра просто втащила меня в эту гонку за наследство. Постоянно говорила, что отец не доверит мне клиники, потому как быть хорошим врачом не значит быть достойным руководителем. Раз за разом обрабатывала отца. Сейчас не могу это доказать, но уверен — она мне что-то подсыпала.

— Твоя сестра?

— Да. Я просто устал от постоянного сравнения. Мне хотелось забыться. Когда выпиваешь, кажется, все проблемы далеко…

— Это миф.

— Да. Я сейчас осознал. А еще осознал, что потерял наш брак. Своими руками сделал тебе больно… Та ночь…

— Давай не будем об этом. Пожалуйста.

— Я хочу поговорить об этом, потому что после того, как проснулся утром, мне вообще не хотелось оставаться трезвым. Когда я пил, мне казалось, что это ты во всем виновата. Только ты…

— Я? — посматриваю на него, не скрывая отвращения, и паркуюсь. Возле входа в зал прощания много людей. Слава богу, поездка была недолгой. Отпустив руль, поворачиваюсь к Натану и не сдерживаю эмоций. — Ты душил меня. Мне нечем было дышать. Я… думала я… думала я умерла! Я попрощалась с жизнью. Ты хоть представляешь, насколько мне было страшно?

Слезы вновь льются по щекам.

Но сегодня можно.

Сегодня я себе разрешаю.

— Это был не я, Соф. Ты ведь понимаешь, что во мне бушевал алкоголь? Мы не могли найти общий язык, ты постоянно была мной недовольна.

— Всего лишь просила тебя не пить!

— Я… сожалею. — чуть громче произносит и вздыхает. — Сожалею, что тебе пришлось это пережить. Богом клянусь, как я благодарен тебе за то, что ты никому не рассказала!

Очередная толпа желающих проститься заходит внутрь и… я вижу портрет Жанны. Он стоит на специальной трибуне. С черной лентой и красными цветами.

Мудрые, поведенные умелой рукой глаза, высокие скулы, сжатые губы, идеальный овал лица.

Она была такой красивой…

Натан и все остальное отходит на второй план. Исчезает.

Как обухом по голове.

Снова «была»…

— Соня, Соня… ты меня слышишь? — доносится извне.

Щелчок.

И я чувствую на себе тяжелые руки, на лице — дыхание, на губах — губы. Чужие губы. Холодные и сухие.

— Боже, не трогай. — отталкиваю, тут же отстраняюсь и выскальзываю из машины. Задеваю кого-то, поднимаю женский шелковый платок и вручаю его владелице. — Простите.

Сквозь толпу пробираюсь к входу…

Прощание проходит долго и морально сложно.

В итоге остается в моей памяти смутным пятном глухой и пронзительной боли. Прощаясь с Жанной, стараюсь не плакать. В ее взгляде с портрета чувствую то ли силу, то ли укор.

Она бы не оценила.

Ведь жалеть нужно только о том, что можно исправить. Смерть к числу таких обстоятельств не относится.

Я примыкаю к Ване и его друзьям. Ластер держится немного позади, но иногда раздражает мое тело своими навязчивыми прикосновениями. Все время пытаюсь забыть о разговоре в машине.

Он всколыхнул в моей душе огромный пласт, под которым еще пульсирует гнев и неприятие. Девочке, выросшей в семье, где папа даже голос на маму не повышал, пережить рукоприкладство было так же неожиданно, как если бы я на полной скорости въехала в бетонную стену и осталась жива.

Это пересобрало меня и сделало другой.

Убило уверенность в себе и силу.

Вымотало мой дух.

Родители воспитали во мне доверие к миру и веру в мужчин.