Книга Системный Кузнец IX, страница 86 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

— Держи левее, Энрике, — негромко сказал я. — Там осыпь у края рыхлая.

— Ты-то откуда знаешь? — буркнул парень, но послушно потянул левую вожжу. Колесо хрустнуло, наехав на камень, но повозка выровнялась, отойдя от опасной черты. — У тебя что, глаза как у кота?

Я промолчал. Мы ползли так минут двадцать, в напряжённой тишине, нарушаемой скрипом осей, фырканьем лошади и руганью Энрике, когда колесо проваливалось в очередную яму. В какой-то момент уклон стал меньше, скальная стена отступила, и воздух изменился — стал суше. Мы выбрались на плато, где тропа вливалась в Прибрежный Тракт.

Энрике шумно выдохнул, расслабляя плечи.

— Ну слава Морской Владычице, — пробормотал парень, устраиваясь поудобнее. — Выбрались. Дальше дорога ровная.

Напряжение отпустило. Лошадь пошла резвее, стук копыт стал ритмичным и убаюкивающим. Тьма вокруг ещё стояла, но теперь не давила, а укрывала. Слышно было, как в сухой траве по обочинам стрекочут цикады — тысячи маленьких кузнецов, кующих невидимые гвозди.

Энрике завозился, достал откуда-то яблоко, с хрустом надкусил, а потом начал тихо напевать под нос. Мелодия была простой и тягучей — старая песня ловцов анчоусов, которую слышал в «Трёх Волнах» сотню раз:

…Вернись домой, мой якорь ржавый,

Вернись до шторма, до беды…

В моей постели всяко лучше,

Чем в чёрном холоде воды…

Он пел фальшивя, но душевно. Я слушал, глядя в темноту, и чувствовал, как внутри поднимается странная горечь. Эти люди жили морем, пели о нём, боялись его и любили больше жизни.

— Так значит… — голос Энрике прервал песню, но не обернулся. Он говорил как бы в пространство, глядя на уши лошади. — Не видать нам от тебя гарпуна, маэстро? Для Левиафана?

В вопросе не было обиды, только слабая надежда. Словно парень верил, что я сейчас рассмеюсь, залезу в мешок и достану оттуда сверкающее чудо-оружие, которое решит все их проблемы.

Я вздохнул, потирая переносицу.

— Не видать, Энрике. Не судьба. Я уезжаю, а железо… оно не терпит спешки.

Парень помолчал, цокнул языком.

— Жалко. Доменико расстроится — он ведь верил. Говорил: «Северянин скуёт нам зуб, которым мы проткнём небо». Старик совсем свихнулся на этой идее под старость лет. Хочет, чтоб о нём легенды слагали.

— Энрике, — я подался вперёд, упираясь локтями в колени — тон стал жёстким. — Послушай меня. Внимательно послушай.

Спина парня на козлах напряглась.

— Левиафан — это не просто большая рыба, с которой можно сладить острой железкой. Вокруг этого зверя сейчас крутятся такие силы, что вас перемелет в муку, даже если вы к нему не приблизитесь. Корона, Гильдии, столичные охотники… Это не ваша игра.

Я сделал паузу, подбирая слова, чтобы пробить его беспечность.

— Передай Доменико, передай парням на баркасах: забудьте. Пусть зверь спит. А если проснётся — уходите. Уходите в море, к берегу, в пещеры — куда угодно, только не лезьте на него с гарпунами — это самоубийство. Вас не зверь убьёт, так люди из Столицы, которые придут за ядром.

Энрике молчал долго, только колеса скрипели, отмеряя метры. Потом коротко и сухо цокнул языком.

Этот звук у южан означал многое: «слышал», «может быть», «отстань». Но чаще всего — вежливое несогласие.

— Ты умный мужик, Кай, — сказал тот наконец, и в голос вернулась прежняя лёгкость, но теперь она казалась наигранной. — Но ты не рыбак. Рыбака море кормит, оно же и хоронит. Если судьба — значит, судьба. А прятаться по щелям, когда удача сама в руки плывёт… Не по-нашему это.