Книга Укротитель Драконов 1, страница 114 – Ярослав Мечников

Семь Первородных. Семь спящих драконов на дне мира. Мгла их дыхание.

Часть меня, та, что читала научные статьи, проверяла гипотезы, спорила с коллегами о когнитивных способностях врановых — эта часть сказала: красивая сказка. Мифология примитивных обществ, объясняющая непонятное через одушевление. Землетрясения — червь ворочается. Мгла — кто-то дышит. Стандартная модель: страшное становится менее страшным, если у него есть лицо и имя.

Я почти согласился.

Потом вспомнил Грозового дрейка, в чешуе которого пульсировали настоящие молнии. Вспомнил Багряного на арене — пар из пасти, жар, от которого плавился воздух. Откуда в живом организме берётся разряд такой мощности? Какая биохимия объясняет огонь, рождающийся внутри тела без топлива, без окислителя, без ничего?

Никакая.

Этот мир работал по своим законам. Мгла существовала, драконы дышали стихиями, люди менялись от контакта с ними — обрастали чешуёй, видели в темноте, жили во Мгле неделями. Всё это было настоящим. Я стоял в этом по колено каждый день.

Так почему спящие Первородные — сказка?

Ответа не было, и это, пожалуй, честнее, чем любой ответ.

Я встряхнул головой, отгоняя остатки образов. Хватит, легенды потом, а сейчас Мгла.

Если Первородные существуют, если Пелена — действительно чьё-то дыхание, то каждое погружение — это контакт с чем-то живым, древним и огромным. И значит, к нему можно подойти так же, как к любому зверю: не бороться, не бежать, а слушать. Впускать в себя, наблюдать, запоминать ощущения.

Решено. Сегодня полная концентрация — никаких призраков, никаких голосов из прошлого. Только Мгла и я.

Построение на площадке для купания.

Серо-лиловая масса внизу дышала привычно — тяжёлые языки ползли по камню, оставляя маслянистый след. Воздух горчил, першило в горле. Ветер стих, и от этого казалось, что Пелена подобралась ближе, чем обычно.

Черви стягивали рубахи, бросали на камни у края. Тела худые, жилистые, в синяках и ссадинах, мелькали серой кожей в тусклом свете. Девушки оставались в коротких накидках-обмотках на груди. Тихоня стянула рубаху деловито, сложила аккуратно, положила на камень. Рёбра проступали под кожей, как прутья клетки.

Я стащил свою, скомкал, кинул поверх чужих. Холодный воздух обжёг мокрую от пота спину.

Встал на место — третий ряд, ближе к правому краю, рядом с Гарью, тот стоял справа, скрестив руки на груди, глядел на Пелену с тем спокойным выражением, с которым опытный пловец смотрит на воду.

Шорох слева. Кто-то встал рядом, плечом почти вплотную.

Репей. Лицо каменное, челюсть сжата, желваки перекатываются. Смотрел перед собой, на Мглу, а на меня ни взгляда. Просто встал и стоял, будто так и надо. Будто это его место.

Между лопатками прошёл холодок.

Гарь скосил глаза на меня без выражения. Посмотрел на Репья, затем братно на Мглу. Всё.

Трещина вышел вперёд, кашлянул, сплюнул с обрыва в Пелену. Выпрямился, насколько позволяла сгорбленная спина, и оглядел строй.

— Сегодня стоим на четверть глотка дольше, — голос шамкающий, но слышно было каждое слово. — Каждый круг. Так что собрались.

Пауза. Выцветшие глаза прошлись по лицам.

— Продышитесь сейчас. Почувствуйте камень под ногами. Он твёрдый, и он никуда не денется. Вы на нём стоите, и будете стоять, когда полезете обратно.