Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 27 – Валери Овчинникова

— Это она? — спросила мама.

— Похоже.

Голос у меня вышел странный. Спокойный даже. Очень подозрительно спокойный. Видимо, организм уже решил, что лимит истерики на сегодня исчерпан, и включил режим «смотрим на катастрофу снаружи». Хороший режим. Экономный. Правда, потом обычно накрывает так, что лучше заранее лечь на пол и убрать острые углы, но пока ничего, живем.

— Не отвечай, — сразу сказала мама.

— Я и не собиралась.

Я врала.

Собиралась.

Очень собиралась.

У меня внутри прямо чесалось написать что-нибудь такое, чтобы у этой красивой грамотной женщины пальцы сами отвалились от телефона. Например: «Забирайте. Только инструкцию по эксплуатации не забудьте. Пункт первый: рубашки гладить с паром, пункт второй: на завтрак овсянка, пункт третий: когда изменит вам, не унижайтесь и отпустите красиво». Или еще лучше: «А гарантия на него уже закончилась, возврату и обмену не подлежит».

Но мама была права. Отвечать нельзя. Потому что любая моя фраза сразу станет доказательством моей неадекватности. Скриншот улетит Максиму, Татьяне Борисовне, может, еще его юристу и в какой-нибудь секретный чат «как победить бывшую жену». А там уже: смотрите, Алина пишет гадости бедной женщине, сама провоцирует, психует, детей ей доверять нельзя. Нет уж. Спасибо. Я сегодня и так уже сыграла главную роль в спектакле «Развод на лестничной площадке». На бис не пойду.

— Сделай скриншот, — сказала мама.

Я моргнула.

— Что?

— Скриншот сделай. И номер сохрани.

— Мам, ты как шпион.

— Я как женщина, которая в отличие от тебя смотрела передачи про разводы, пока ты гладила Максиму рубашки, — сухо сказала она. — Ничего не удаляй. Всё сохраняй.

Я послушно сделала скриншот.

Сохранила номер как «Любовница». Потом посмотрела на экран и переименовала в «Любовница грамотная». Не знаю зачем. Наверное, чтобы не терять остатки уважения к чужому синтаксису. Мама заметила, но комментировать не стала. У неё вообще было прекрасное качество: она умела не добивать человека, если видела, что он уже сам справляется.

— Ложись, — сказала она.

— Я не усну.

— Полежишь. Это тоже полезно. А утром будем думать.

— Мам, у меня завтра нет утра. У меня завтра Максим в десять, развод, дети, школа, садик, деньги, любовница с грамотностью и свекровь с полицией.

— Вот именно. Поэтому спать.

Я хотела возразить, но сил не осталось. Мама забрала у меня пустую кружку, тарелку с нетронутым пирожком и телефон. Последнее я заметила не сразу.

— Эй.

— Телефон будет у меня.

— Мам, мне тридцать пять.

— А ведешь себя сейчас на все шестьдесят ватт перегоревшей лампочки. Спать.

Я бы обиделась, если бы могла. Но вместо этого вдруг почувствовала, как губы сами дрогнули. Вот только моя мама могла отобрать у взрослой дочери телефон после измены мужа и при этом выглядеть абсолютно правой. Хотя, будем честны, правой она обычно и была. Раздражающая семейная особенность.

Спала я плохо.

Точнее, не спала, а периодически проваливалась в какое-то липкое темное болото, где Максим целовал ту женщину, Соня спрашивала «почему папа целует тетю», Татьяна Борисовна стояла у двери с полицией, а я почему-то собирала в сумку только панамки. Много панамок. Очень много. Целый чемодан летних панамок для женщины, у которой сгорела жизнь в марте. Проснулась я от того, что кто-то тихо шуршал рядом.