Книга Гостевой дом сударыни Бережной, страница 3 – Вивьен Ламур

Доктор, живущий по соседству, заглядывал почти каждый день. Ставил банки. Я чувствовала ожоги на спине, ещё не зажившие. Пиявки оставляли маленькие ранки за ушами. А в последний визит, когда жар спал и она уже приходила в себя, он принёс этот букетик: «От дурных мыслей, сударыня, — сказал он негромко, ставя лаванду на столик. — Вдыхайте и поправляйтесь».

Я не поняла, когда успела закрыть глаза, и открыла их снова.

Очуметь просто. Я что, в прошлом веке?

Письмо. Я вспомнила письмо. Пожелтевший конверт, её почерк или мой? Подпись: «Вера Бережная. 1905». Клад. Дом, который нельзя продавать. Это не было сном. Сны не бывают столь реалистичны.

Паника подступила к горлу липкой горячей волной, но я заставила себя дышать ровно. Вдох-выдох. Нужно встать.

Ноги дрожали, когда я опустила их с кровати, пальцы нащупали холодный деревянный пол. Держась за спинку кровати, потом за комод, я поднялась. Комната качнулась перед глазами, и я замерла, дожидаясь, пока кружение прекратится.

На стене в простой деревянной раме висело зеркало. Не без труда, на ватных ногах я доковыляла до него и с опаской заглянула.

Тонкие черты лица, бледная кожа, под глазами глубокие синеватые тени, как у человека, который долго болел и ещё не оправился. Карие глаза. Мои глаза, но в них застыла чужая усталость. Губы бледные, почти бескровные.

Волосы спутаны, длинные, каштановые. В то время как у меня была модная стрижка.

Но лицо. Лицо было моим и не моим одновременно. Чужое, незнакомое. Как будто я смотрела на старинную фотографию, на ту самую Веру Бережную, которая написала письмо. Та же форма глаз, тот же изгиб бровей, тот же разрез губ.

Я — это она? Она — это я?

Руки, которые я подняла к лицу, оказались тонкими, с длинными пальцами и обломанными ногтями. Мои руки? Не мои. Ладонью провела по щеке, ощутив непривычную шершавость: кожа обветрилась и шелушилась после болезни.

Взгляд врача, кем я и была в своем времени, включился сам собой. Истощение. Анемия: бледность, синева под глазами, сухость кожи. Следы от банок на спине, я чувствовала их, когда шевелила лопатками. Вероятно, перенесённый тиф или тяжёлая вирусная инфекция. Нужен покой, полноценное питание. Железо. Но железа здесь нет.

Здесь — это где? В 1905 году. Судя по письму. В нем дело или…

Я закрыла глаза и сжала край комода. Никто не должен знать. Ни слова о том, кто я на самом деле. О том, откуда пришла. Если здесь узнают, что я врач, да ещё и не учившаяся ни в одном университете, меня не поймут. Высмеют. Или хуже.

Надо взять себя в руки. Паника — плохой помощник. Сначала разобраться, где я и что со мной. Потом действовать.

В коридоре послышались шаги. Дверь в комнату отворилась без стука, и на пороге появилась женщина.

Чужая память подсказала: Агафья Кузьминична. Агаша. Домработница, кухарка, правая рука дяди Петра при жизни. Когда дом работал, она управлялась с хозяйством, следила за порядком, встречала гостей. А когда Пётр Сергеевич заболел и гостей больше не стало, осталась помогать, из жалости или привычки, не знаю. Но не бросила.

— Вера Ивановна! — Агаша всплеснула руками и бросилась ко мне. — Очнулись! Стоите уже, а вам нельзя. Ну что ж вы, милая, совсем без сил.

Она подхватила меня под локоть, помогла дойти до кровати и опуститься на край. Потом засуетилась, поправляя подушку и сбившуюся простыню. Всё это машинально, не глядя, как делают люди, привыкшие ухаживать.