Книга Души моей палач, страница 38 – Ульяна Соболева

Почти. Потому что полностью забыть унижение невозможно. Но последние три ночи он приходил слушать мою песню, и каждый раз был чуть более человечным. Вчера даже улыбнулся — не саркастично, а по-настоящему, когда я спела мелодию, которую он сочинил в детстве.

Может быть, действительно есть надежда.

Утреннее солнце пробивается сквозь ветви сакуры, бросая кружевные тени на каменную дорожку. Воздух пропитан ароматом цветов и свежестью после ночного дождя. Красота, которая контрастирует с мрачностью дворца.

— Как трогательно.

Голос за спиной заставляет меня обернуться резко. У входа в беседку стоит мужчина в тёмно-синем ханьфу, расшитом серебряными драконами. Высокий, статный, с лицом, похожим на лицо Цзюе, но более жёстким. Седина в волосах, шрам на подбородке, глаза цвета янтаря, но холоднее льда.

Принц Лэн Сыкун. Дядя. Претендент на трон.

Кланяюсь низко, как положено служанке.

— Ваше высочество.

— Поднимись, — говорит он, изучая меня с интересом. — Хочу разглядеть человечку, которая так заинтересовала моего племянника.

Выпрямляюсь, но глаз не поднимаю. Сердце колотится — от этого мужчины исходит опасность, более явная, чем от Цзюе.

— Не понимаю, о чём говорите, ваше высочество.

— Не ври. — Он делает шаг ближе. — Я наблюдаю. Последние дни Цзюе стал... другим. Менее жестоким. Более задумчивым. И всё началось с твоего появления.

Он следит за нами. Боги, как долго?

— Я всего лишь служанка, ваше высочество. Не могу влиять на принца.

— Скромность не украшает лгунью. — Голос становится жёстче. — Я знаю, что он приходит к тебе по ночам. Знаю, что ты поёшь для него. Знаю, что между вами... что-то есть.

Холод пробегает по спине. Если дядя знает, значит, знают и другие. А это опасно — для меня, для Цзюе, для хрупкого перемирия между нами.

— Ваше высочество, я не...

— Замолчи. — Он хватает меня за подбородок, заставляет посмотреть в глаза. — Отвечай честно, и, может быть, я не убью тебя прямо сейчас. Что ты сделала с моим племянником?

— Ничего! — Пытаюсь вырваться, но его хватка железная. — Клянусь, я ничего не делала!

— Ложь. Цзюе не меняется просто так. Ему нужна причина. И эта причина — ты.

— Я просто пою для него...

— Пение? — Смеётся коротко, без радости. — Думаешь, я идиот? Я видел, как он смотрит на твоё окно. Видел, как его лицо меняется, когда кто-то упоминает твоё имя. Это не просто пение, тварь.

Отпускает меня резко, и я отступаю, хватаясь за шею. Там будут синяки.

— Знаешь, что происходит с теми, кто встаёт между принцем и его судьбой? — продолжает он, расхаживая по беседке. — Они умирают. Медленно. Болезненно.

— Я не стою между...

— СТОИШЬ! — рык заставляет птиц взлететь с деревьев. — Цзюе должен быть жестоким, бесчувственным правителем! Таким, каким его сделал яд матери! А ты... ты пытаешься вернуть его к жизни!

Значит, дядя знает о яде. Знает, что анестезия Цзюе — последствие покушения.

— Разве это плохо? — спрашиваю тихо. — Разве плохо, когда человек начинает снова чувствовать?

— Для него — да! — Он поворачивается ко мне, и в глазах ярость. — Потому что чувства сделают его слабым! А слабый правитель — мёртвый правитель!

— Или живой человек.

Удар приходит неожиданно — ладонь по щеке, такая сильная, что я падаю на землю. Вкус крови во рту, звон в ушах.