Книга Души моей палач, страница 39 – Ульяна Соболева

— Не смей рассуждать о вещах, которых не понимаешь! — шипит он, нависая надо мной. — Ты жалкая человечка, которую мой брат купил для политического союза! Ты ничто!

Поднимаюсь на дрожащих руках, вытираю кровь с губы.

— Если я ничто, зачем тратить на меня время?

— Потому что даже ничто может разрушить империю, если окажется в нужном месте. — Он садится на скамью, словно ничего не произошло. — Вот что я тебе скажу, человечка. У тебя есть выбор.

— Какой выбор?

— Либо ты исчезаешь из жизни Цзюе добровольно, либо я сделаю так, что он сам тебя уничтожит.

Угроза. Прямая, неприкрытая угроза.

— Как вы собираетесь это сделать?

— У меня много способов. — Улыбка хищная, жестокая. — Могу подбросить яд в его чай и обвинить тебя. Могу распустить слух, что ты шпионка твоего отца. Могу просто... показать ему то, что заставит возненавидеть тебя.

— Что именно?

— Это ты узнаешь, если не послушаешься.

Встаю, отряхиваю платье. Щека пульсирует от боли, но держусь прямо.

— А если я расскажу принцу о вашей угрозе?

— Расскажешь? — Смеётся. — И что он сделает? Поверит служанке против собственного дяди? Даже если чувствует к тебе... что-то, он всё ещё принц. А принцы не защищают прислугу.

Права ли он? Защитит ли меня Цзюе?

Не знаю. Не уверена.

— Подумай над моим предложением, — говорит дядя, вставая. — Через три дня придёт посол из северных земель. Если к тому времени не исчезнешь из дворца, я начну действовать.

— А если я откажусь уходить?

— Тогда пеняй на себя. — Он проходит мимо, останавливается у плеча. — Кстати, у тебя красивый голос. Будет жаль, если придётся вырезать тебе язык.

Уходит, оставляя меня дрожащей среди цветущих деревьев.

Три дня. У меня есть три дня.

Опускаюсь на скамью, обхватываю руками колени. Мысли путаются, сердце бешено колотится.

Что делать? Рассказать Цзюе? Но что, если дядя прав, и он не поверит? Или поверит, но не сможет ничего сделать против родственника?

Уйти? Исчезнуть, как требует дядя?

Но тогда Цзюе снова погрузится во тьму. Снова станет мёртвым внутри. И все эти ночи, все эти песни, вся боль будет напрасной.

— Яньхуа?

Голос заставляет меня вздрогнуть. Поднимаю голову — рядом стоит он. Цзюе. В простом чёрном ханьфу, без парадности, волосы собраны в небрежный пучок. Красивый и обеспокоенный.

Когда он пришёл? Видел ли разговор с дядей?

— Ваше высочество, — говорю, вставая быстро. — Я не слышала...

— Что случилось с твоим лицом? — Он подходит ближе, и в золотых глазах ярость. — Кто тебя ударил?

Инстинктивно касаюсь щеки. Забыла о синяке.

— Я... я упала. Споткнулась на дорожке...

— Не ври. — Хватает за подбородок — нежно, не как дядя, но твёрдо. — Это след от удара. Кто посмел поднять на тебя руку?

Сказать правду? Или солгать?

— Никто, ваше высочество. Правда, просто упала.

Он смотрит в мои глаза долго, ищет ложь. Находит.

— Ты защищаешь того, кто тебя ударил. Почему?

— Потому что... — Замолкаю, не зная, что сказать.

— Говори, — требует он. — Или я найду виновного сам и вырву ему руки.

Угроза. Но в ней забота. Он действительно зол за меня.

— Не нужно, — шепчу. — Это не важно.

— Важно для меня!

Крик эхом разносится по саду. Он сам удивлён силой собственной реакции.

— Важно для меня, — повторяет тише. — Понимаешь? Когда вижу кровь на твоих губах, хочу убить того, кто её пролил.