Книга Уходя, закройте двери, страница 83 – Екатерина Соболь

Я тащилась за ним, и мир как будто сузился до пространства под ногами. Всю жизнь я вспоминала отца с чувством потери и незавершенности. Теперь незавершенность исчезла, а чувство стало тяжелее раз в сто. Что мне делать? Что делать? Пока мы ехали по эскалатору вверх, Антон прочитал мне дурацкое стихотворение про девушку в пенсне, которая увидела в витрине шикарно одетый манекен. Я вымученно улыбнулась, чтобы сделать ему приятно.

— …И вот «Ленинградодежда», про которую там говорится, – это было управление по пошиву, ему и Дом мод принадлежал, – взбудораженно объяснил Антон. – То есть, возможно, этот манекен она увидела прямо здесь!

Потрясающе. Только Антон мог впечатлиться такой информацией. Я промычала что-то в знак согласия и зашагала за ним вдоль рядов одежды. Пол не трясется, гул не слышен. Интересно бы посмотреть, какие бренды тут есть, но…

— …Тогда, в феврале, помнишь? – продолжал Антон. За этот час я услышала от него больше, чем слышала иногда за весь день. – Ты сказала, что закроешь три двери, и просила премию.

Даже смешно теперь вспомнить.

— Ты решил, я избалованная?

— Это мягко сказано! Я решил, ты ужасная. Но, короче, вспомнилось сегодня. – Он широким жестом обвел магазин. – Премия! Выбери что-нибудь.

Я уставилась на него:

— А где дверь?

— Нет. Выбери, что понравится. Я куплю. Типа… На память.

— Ты мне в прошлый раз уже носки купил. – Я подняла ногу и показала ему носок с надписью «Белые ночи, серые дни». – Помнишь?

— Помню, да. Ну, значит, в этот раз нужно что-нибудь получше. Ты мне все-таки ключи вернула. Выбирай!

Растроганная его щедростью, я прошлась вдоль вешалок – и сразу увидела то, что мне просто необходимо. Взяла с полки бледно-голубую толстовку с вышитой на груди эмблемой в виде очень глупой чайки. Антон фыркнул.

— Очень смешно. Примерять будешь?

Я натянула ее прямо на футболку, чтобы не искать примерочную. Идеально! Стащила обновку, наслаждаясь мягкой тканью, и мы пошли к кассе, за которой сидела мрачная женщина. Она читала газету – газету на бумаге! – и по лицу ее было видно: даже в день, когда клиентов нет совсем, наличие клиентов ее не радует. В моей голове уже немного улегся помпейский пепел семейной трагедии, и я снова стала замечать вот такие бессмысленные вещи.

Антон расплатился, а потом, к возмущению женщины, перегнулся через стойку, нашел там карандаш, нашел на изнанке кофты бирку с составом ткани и криво нацарапал: «От Антона».

— Хотел еще дописать «повелителя чаек», но не влезло.

Сердитая продавщица убрала подарок в пакет. Я с трепетом приняла пакет у Антона из рук. Счастье затмило мысли о моем жадном отце, который разнес на куски и мой личный мир, и мир Антона, – и тут же померкло снова. Мне не победить Гудвина, я могу только сдаться. Но перед этим… Мы так и стояли перед кассой. За большими окнами был прекрасный день, хоть солнце уже и зашло за облака.

— Помнишь, ты однажды рассказывал… – начала я и по заложенному носу с ужасом поняла, что сейчас заплачу.

Антон, кажется, тоже это услышал. Продавщица продолжала сверлить нас осуждающим взглядом, и Антон потянул меня к вешалкам, потом за них, туда, где женщина нас не увидит.

— Ты рассказывал про финал балета «Щелкунчик», – выдохнула я, прижимая к себе пакет.

У меня с февраля стоял в ушах его голос, то, как грустно он это сказал: «Мари просыпается и понимает, что все это был сон. Она уснула под елкой в новогоднюю ночь, и ей привиделась борьба крыс с игрушками, и принц, и даже танцующие чай и кофе».