Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 111 – Дмитрий Овсянников

Занимаясь керамикой, новым для себя направлением, Врубель не сталкивался с тем, что долгие годы преследовало его в живописи, из-за чего он даже после многих лет небезуспешного труда и обучения не мог ощутить твердой почвы под ногами. Вернее, почва была, но его, надежно стоящего на ней, нипочем не хотели замечать. Живописец Врубель как будто не существовал для ценителей и критиков. Если же и случалось художнику попасть на их суд, он мог рассчитывать в лучшем случае на вердикт «виновен, но достоин снисхождения». В чем именно винили Врубеля, уже не имело значения. Вина свойственна преступникам, а преступлений против чего-либо Врубель не совершал и твердо знал это. Поэтому неприятие Врубеля-живописца наносило раны его самолюбию – пускай и надежно укрытому под маской невероятной сдержанности. А боль, как ее ни скрывай, остается болью. И боль способна ожесточить.

И не было ничего удивительного в том, что в критике живописи Врубель, обыкновенно чуждый злословия, делался едким и даже беспощадным на язык.

В Риме Мамонтовы посетили музей, где экспонировались работы художника Доменико Морелли – современного мастера, весьма популярного не только в столице, но и по всей Италии. Врубелю и раньше доводилось видеть репродукции работ Морелли – почти все они были написаны на библейские сюжеты и прочие религиозные темы. Итальянцы наперебой восхищались ими, с упоением отыскивая скрытые смыслы, перекличку древности и современности, политические и социальные аллюзии. Иначе и быть не могло – молодость Морелли пришлась на бурную эпоху Рисорджименто, когда раздробленная Италия собиралась в единое королевство. Врубель знал об этом, но ничего не мог поделать – что в репродукциях, что в оригиналах Морелли он видел обыкновенные жанровые полотна, каких много, и считал их весьма посредственными.

Но не посредственность картин Морелли сердила Врубеля, а тот восторг, который они вызывали у публики, даже у просвещенных Мамонтовых. И он не стеснялся говорить об этом вслух, всякий раз горячо и остроумно распекая итальянского живописца.

Савва Иванович выслушивал речи своего советника молча – он воспринимал их как своего рода учебное пособие и тщательно обдумывал каждое слово, каждое замечание, озвученное Врубелем. Мамонтов понимал, что художник такого рода не станет критиковать другого художника напрасно. Понимал Мамонтов и то, что Врубель не завистлив. Поэтому он разглядывал картины Морелли, так восхищавшие его в молодые годы, и слушал Врубеля, не перебивая его и не вступая в споры.

Но вот Елизавета Григорьевна, преданная поклонница работ итальянского мастера, не скрывала своего возмущения. Ее, всегда сдержанную и даже строгую, выводили из себя критические замечания Врубеля – госпоже Мамонтовой казалось, что некий выскочка посягает на святое. И делает это не иначе как от вздорного характера и неумеренного, на ее взгляд, употребления вина.

Увы, неприязнь Елизаветы Григорьевны к Врубелю росла не только на почве разногласий по поводу работ Морелли. Поэтому древняя латинская мудрость De gustibus non est disputandum не смогла бы примирить ее со строптивым художником.^[20]

Во-первых, о Врубеле с восторгом отзывался покойный Дрюша, пока был жив, и Елизавета Григорьевна испытывала ревнивые чувства. Теперь, когда Дрюшу настигла безвременная смерть, Врубель невольно оказался живым напоминанием о нем, и напоминанием весьма болезненным. В Италии Врубель отчего-то постоянно рвался беседовать с ее дочерью Верой и то и дело норовил если не написать ее портрет, то хотя бы придать сильнейшее сходство с Верой кому-нибудь из своих героинь. И это внимание, пускай вполне невинное и не выходящее за рамки приличия, тоже начало раздражать Елизавету Григорьевну.