Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 132 – Дмитрий Овсянников

— Сюжет красивый, хотя и чрезмерно грустный, как думается мне.

— Главное – красивый! И панно также выйдет красивое. Так надо.

— Ну, с Богом! – улыбнулся довольный Морозов.

С этого разговора и началась история огромного труда, ожесточенных баталий и громкого скандала. Ибо даже прозорливому Мамонтову не удалось предвидеть всего.

* * *

Увы, не всякий живописец считал своим призванием нести людям красоту. Вскоре выяснилось, что формальности волнуют Академию ничуть не меньше искусства – больше нечем объяснить то, что несоблюдение Мамонтовым процедур согласования было воспринято в Академии как вызов, при этом невероятно дерзкий, даже оскорбительный. И вызов приняли.

— Однако, что себе позволяет этот взбалмошный толстосум Мамонтов! – сказал академик Альберт Николаевич Бенуа, узнав о заказе панно для оформления павильона Художественного отдела выставки. – Он полагает, что при больших деньгах любой дилетант вроде него способен объявлять высоким искусством все, что заблагорассудится!

— И на кой черт, хочу спросить, нужна при таком раскладе Академия? И все мы? – возмутился заместитель Бенуа академик Боткин.

— Допустим, Мамонтов действует по приказу министра финансов, – проговорил Бенуа. – Допустим, у Витте есть дела поважнее, чем подбор картин и художников. Что до нас – то мы нужны для многого. И, кроме прочего, для того, чтобы защищать искусство от наступления самонадеянных профанов с большими деньгами!

— Я не спешил бы называть Мамонтова профаном, – осторожно заметил Боткин. – В Абрамцево вхожи признанные мастера – Репин, Антокольский, Васнецов, и все они не случайные гости! Этот новоявленный Медичи определенно не лишен художественного вкуса!

— А вот с этим я бы поспорил! Вы ведь помните, кто ходит у него в любимчиках!

— Вы о Коровине?

— Отнюдь! Я об этом странном во всех отношениях Врубеле!

— О ко-ом? – протянул Боткин. Несколько лет назад он познакомился с Врубелем в Москве, когда участники и ругатели «Кончаловского столпотворения» нет-нет да сталкивались лицом к лицу, нещадно осыпая друг друга остротами, порой весьма небезобидными. Он уже не помнил, что именно услышал в те дни от Врубеля, помнил только свое досадное замешательство. Мало кому известный художник с виду напоминал сказочного эльфа и имел привычку отвечать на критику загадками, от которых противники неизменно впадали в недоумение и волей-неволей замолкали.

— О Врубеле. Михаиле Александровиче. Я навел справки – он обучался у нас в Академии, но обучения не закончил и не имеет диплома. Вот ему-то Мамонтов и поручил эти панно.

— Я же говорил вам, Альберт Николаевич, что не стоит скромничать с выбором картин для выставки! Но вы в который раз проявили избирательность. Теперь на стенах павильона образовались пустоты, а в пустотах, как черт за печкой, завелся этот Врубель!

— Что ж, признаю, это моя оплошность. Значит, мне и вычищать из павильона то, чему не место в искусстве!

* * *

Тем временем Врубель трудился над эскизами будущих панно. Прежде ему случалось изображать красками движение и даже звуки музыки. Теперь, приступая к работе над «Вольгой и Микулой», он собирался написать силу. И не просто силу, но два разных ее проявления. Пахарь Микула Селянинович воплощал силу самой земли; Волх Всеславьевич, богатырь Вольга, виделся Врубелю носителем ратной силы – силы человеческой, неведомой древнейшим из богов. Врубель понимал, что сила людей и сила богов – разного толка. Человеческая сила не может состязаться с силой божества, оспаривая ее главенство, однако между ними возможны согласие и союз.