Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 31 – Дмитрий Овсянников

Вот что чувствовал Врубель, глядя на Эмилию. Почтенная дама, мать троих детей, супруга профессора Прахова – вот что он знал о ней.

* * *

В тот раз у Праховых снова собралось общество – хозяйка устроила музыкальный вечер. Врубель любил музыку наравне с живописью и поэтому несказанно обрадовался, получив приглашение от самой Эмилии Львовны.

Домашние концерты такого рода всегда таили в себе интригу – мало кто, отправляясь туда гостем, знал наперед, насколько хороши будут песни и музыка. Врубелю не раз случалось попадать на представление, достойное театральной сцены где-нибудь в Петербурге. Бывало и обратное – от пения и игры иных исполнителей хотелось убежать на край света. Или, по крайней мере, в кабак – лечить истерзанный слух пивом и вином. Иногда талантливые и бездари сочетались в одном вечере, и тогда искусство первых искупало безобразные потуги вторых – если только слушателям хотелось заострить внимание на хорошем. Если же им хотелось побраниться, вечер не удалось бы спасти даже артистам Мариинского театра.

Впрочем, Врубель по опыту знал, что у Праховых плохой музыки не бывает. Выбором певцов и музыкантов ведала сама Эмилия Львовна. Хозяйка дома была не только прекрасно обучена музыке, но и исключительно строга к мастерству исполнителей. Не угодить ей в кругах киевской богемы считалось большой ошибкой – уж очень язвительна в речах бывала госпожа Прахова. Злые языки даже называли ее «Салтычихой». Поговаривали, что словами рассерженная Прахова не ограничивалась, что могла даже окатить неугодного водой, но о том больше судачили за глаза.

Врубелю не было дела до слухов. Ему довольно было знать, что Эмилия Львовна прекрасно образована в музыкальном плане. А значит, имеет полное право судить о достоинствах и недостатках чужой игры.

* * *

Студент, чьего имени Врубель не запомнил, взял гитару и, прежде чем начать петь, пробормотал несколько слов о своем произведении. Надо сказать, выглядел юноша весьма нескладно – сюртук болтался на нем, точно мешок, надетый на палку. Такое же впечатление производили и не по размеру широкие брюки на длинных и тонких ногах, для чего-то заправленные в кое-как почищенные сапоги, давно пережившие свои лучшие времена. Лицо студента терялось за прядями вьющихся волос, то и дело спадавшими вперед, отчего на виду оставались только торчащий нос да желтые от табака зубы. Юноша пришел за компанию с кем-то из актрис Киевской оперы и теперь, когда его спутница завершила арию и отзвучали аплодисменты, пожелал спеть романс собственного сочинения. Эмилия благосклонно кивнула гостю.

Нельзя сказать, что романс оказался дурен – скорее неинтересен. Слух любого поэта, да и просто внимательного человека, пожелав отыскать в нем слова и обороты, достойные похвалы, не нашел бы таковых. В который раз пелось что-то о рощах, прохладе и любви. Вдобавок в середине пения бедняга умудрился забыть текст и с полминуты мялся, вспоминая.

— Такой опус не грех и забыть, – нарочито громко шепнул Врубелю сосед, писатель Иероним Ясинский.

Романс завершился. Раздались несмелые хлопки – точно упало несколько книг, не слишком плотно стоявших на полке. Врубель, все время переводивший взгляд с певца на хозяйку и обратно, заметил, как ее густые черные брови сошлись на переносице, а взгляд синих глаз из холодного сделался по-настоящему ледяным. «А ведь она, пожалуй, оборвет мальчишку! – подумалось ему. – Что, если слухи о крутом нраве Эмилии не врут?» Но обеспокоиться за судьбу горе-сочинителя художник не успел. Ясинский поднялся с места.