Книга Дедушка влюбился, страница 27 – Юрий Поляков

О давней взаимной неприязни двух поэтов знали все. Нобелиат за океаном распространял слухи, будто автор «Братской ГЭС» – платный агент КГБ, что, разумеется, чушь: Евгений Александрович за свои патриотические услуги денег, разумеется, с государства не брал, ему хватало заоблачных гонораров с гигантских тиражей и комфортных путешествий по всему миру за казенный счет. Евтушенко разглагольствовал о Бродском так раскатисто, будто слушали его не я, грешный, с Роз-Мари, а как минимум полный стадион в Лужниках. Одно слово – громкий поэт!

И тут в комнату заглянула помрежка Леночка Чепрак, глуповатая худышка с большой головой и короткими кривыми ножками. У нее на макушке, как всегда, торчал пучок волос, перетянутый цветной резинкой, отчего она удивительно смахивала на мультяшного Чиполлино – героя моего детства, утиравшего нос в классовых боях самому синьору Помидору и даже герцогу Лимону. Леночку у нас так и прозвали – Чипа.

— Ой, извините, – робко спросила она. – А как вас титровать?

— Поэт! – рявкнул Евтушенко и застыл, точно позируя для памятника ваятелю Церетели. – Можно еще добавить: режиссер и фотохудожник.

— Это я знаю, – пропищала наша студийная дурочка. – Фамилия-то у вас какая?

— Что! Фамилия? – Лицо классика исказилось так, словно ему наступили на мошонку.

— Евтушенко, – тихо подсказал я.

— Пошла вон, дурища! – заорала Роз-Мари.

Пискнув «ой!», Чипа скрылась. Потрясенный классик скорбно окаменел минут на десять, потом разразился получасовым монологом. Если коротко: Россия духовно мертва, покрыта коростой невежества и паршой убожества, это его последний приезд на Родину, больше никогда он не ступит на твердь неблагодарного Отечества. Закончив речь, изгой наотрез отказался идти в студию и засобирался в аэропорт. Перед ним извинялись, каялись, умоляли остаться, повели в кабинет к Дону, где отпаивали 30-летним французским коньяком, но смягчился Евтушенко лишь в тот миг, когда к нему, умирая от благоговения, приблизилась старенькая наша бухгалтерша Ирина Савельевна, пользовавшаяся до сих пор деревянными счетами вместо компьютера, и, млея, протянула книжку для автографа. Увидев зачитанный до дыр древний сборник «Катер связи», пиит смилостивился, буркнул, что у России есть еще шанс на возрождение, и дал-таки интервью, стеная и жалуясь, что поэзия умирает, а он ее последний реаниматолог. М-да, видно, большому таланту удобнее вить гнездо в пустой голове – там просторнее.

Перед уходом Евтушенко, не до конца еще нас простив, хмуро спросил:

— Откуда у вас эта жертва инбридинга?

— Чипа? Девочка из хорошей семьи. Очень попросили… – отводя глаза, объяснил Дон.

— Очень-очень просили, – подтвердила Манана.

— Оно и видно.

По совести сказать, на телевидении таких, за кого очень-очень просили, добрая половина, а то и больше. Они бесят зрителей, огорчают начальство, губят интересные задумки, но избавиться от них невозможно, хотя все давно уже позабыли, кто именно когда-то за них хлопотал.

Тем же вечером созвали совещание. Повестка: «Что делать с Чипой?» Это был не первый ее прокол, и градус некомпетентности, как говорится, нарастал. «Уволить!» – потребовала Роз-Мари, в чью творческую группу входила эта недотепа. «Ну нельзя же так сразу…» – вздохнул Борис Леонидович, и было ясно, что он чем-то обязан семейству Чепраков. По непроверенным слухам, с Линдой Вениаминовной, мамашей Чипы, у него в молодости был бурный роман в загранкомандировке, кажется, на Венецианском биеннале. «Дать испытательный срок – месяц. Потом, если снова перепутает Стржельчика со Стриженовым, выгнать к чертям собачьим!» – предложила Манана, замша Донишевского. Повисла пауза, и тут очнулся от алкогольной полудремы мудрый Митя Кувандыкин, наш серый кардинал: «Давайте лучше отправим ее на учебу!» И он объяснил, что при «Вышке» созданы топ-курсы телевидения, пришла бумага из Администрации президента, они предлагают направить туда для повышения квалификации молодого, хорошо зарекомендовавшего себя сотрудника. Все переглянулись. «А что? Это мысль! – просветлел Дон. – Так и сделаем!»