Книга Волчий ток, страница 22 – Кевин Уэйн Джеттер

Прижав предплечье к облезлой обшивке, он перегнулся через смотровой стол. Голова опустилась ниже сгорбленных плеч. Сон был другим миром, отделенным от этой картины распада. Сейчас он не имел с ней ничего общего.

Вот где они его оставили. Айч с Чарли. В этом гиблом месте. С внезапным криком гнева он накренился через стол, здоровой рукой сшибая ряды склянок на полках шкафа. Разлетаясь, они разбивались об пол; воздух наполнился миазмами гниения и старости.

Вслед за взмахом собственной руки он полетел на пол; удар выбил перед глазами оранжевую вспышку. Рука, возясь среди битого стекла, поймала деревянную занозу от одной из полок; ладонь сделалась скользкой от крови. Чтобы подняться, не хватало силы в ногах. Он ползком добрался до верхней площадки лестницы, волоча бесполезную руку, из которой сквозь пыль сочилась кровь.

Лестница, расплываясь, вращалась, проем впереди набирал глубину воронки. Вот она разрослась и всем своим черным зевом бросилась навстречу, поглощая пол, стены и свет. Теряя остаток сил, он подался вперед и полетел в безудержном падении.

Того, как ударился, он не ощутил. Чувствовать больше было нечем.

Красные глаза наблюдали за зданием пристально и чутко. Солнечный зной, даже в столь раннее утро, нисходил на холмы и пригнетал все вокруг; наблюдающие животные оставались в своих затененных расщелинах, прохладных местах под камнями и ждали.

В воздухе витал запах раненого существа – запах крови, запекшейся до черной корки, и свежей, еще влажной. Тонким следом, ниточкой в воздухе он выплывал из здания, и отличался от застарелых наслоений пыли и истресканного от сухости дерева.

Все теперь по-другому, хотя и то же самое, что было здесь раньше. Те, кто обитал среди холмов и долгими, невыносимо светлыми часами ждал наступления ночи, ведали, что это такое. Они помнили. Когда-то здание было наполнено этим запахом – того, что причиняет боль, а затем того, что ее заживляет. И наступает превращение во что-то иное. То было славное время. Если б у них были слова, чтобы говорить, они бы о нем рассказывали, передавая воспоминания друг другу, как золотую монету, что изглаживается прикосновением каждого, снова и снова.

Но словами они не располагали.

Они могли только наблюдать и ждать в своих прохладных тенистых убежищах. Раненое нечто находилось в том месте, где раньше правила боль, которой теперь уже долгое время не было – слишком долгое время. И уже иной голод – не тот, что в их желудках, – зашевелился, пробуждаясь.

Вот один поднял морду и втянул сухой, напитанный зноем воздух. Запах по-прежнему был там, красный и чистый. Раненое нечто еще не умерло.

Ближе к ночи, в темноте, они спускались с холмов и втягивали этот запах, прижимая острые кончики морд к заколоченным окнам и дверям. Они кружили вокруг здания, навострив уши и трепеща всеми своими чувствами. В своем собственном молчании… Сейчас они пережидали время до заката.

* * *

По округе, отражаясь от холмов, разлеталось тарахтенье мотоциклетного движка. Даже на расстоянии звук был такой, будто внутри пустой мусорки рвутся пачки петард. «Мотопердеж нон-стоп», – съязвил однажды учитель Дута по инглишу (коротышка в потасканных штанах, которого все считали гномом), когда услышал эти частые хлопки перед зданием школы.