Книга Кровь и Розы, страница 15 – Тамара Шейн

— Кто? — спросила она, хотя знала ответ.

— Тот, кого ты хочешь убить, — ответил голос за дверью. — Открой. Я без оружия. Без охраны. Без лжи.

Она посмотрела в глазок. Лука стоял в потрёпанном чёрном пиджаке, без галстука. На щеке виднелся свежий порез, будто его ударили кольцом. Волосы мокрые от дождя. Глаза были пустые, как колодцы без дна.

Софи открыла и он вошёл, не сказав ни слова. Вода стекала с него на выцветший ковёр, оставляя на нем тёмные пятна, похожие на кровавые отпечатки.

София не опустила пистолет.

— Если ты лжёшь, я выстрелю, — сказала она. Голос дрожал не от страха, а от ярости, сдерживаемой годами.

— Выстрели, — ответил он, садясь на край кровати. — Я подписал приговор твоему отцу. Даже если не держал пистолет. Даже если не отдавал приказ. Я молчал. А молчание… это соучастие.

Он опустил голову. На запястье ее взгляд упал на шрам в форме розы, бледный в свете настольной лампы. София вспомнила: он сказал, что получил его в детстве, когда уронил лампу в библиотеке палаццо.

«Отец сказал, что теперь я ношу клеймо семьи на коже», — тогда улыбнулся он.

Теперь он не улыбался.

— Расскажи, — сказала она. — И если хоть одно слово окажется ложью… я не стану ждать суда.

Он глубоко вздохнул. Как человек, вырывающий из себя гнилой корень.

— Мой брат, был доном два года. Он хотел уйти от наркотиков. Говорил: «Мафия должна стать легендой, а не болезнью». Он начал переговоры с Евросоюзом, чтобы легализовать винодельни, открыть фонды, инвестировать в университеты. Хотел, чтобы наши дети не знали, что такое «омертà» — голос Луки стал тише, он говорил почти шёпотом. — Дон Карло ненавидел это. Для него реформа была предательством крови. Он устроил убийство твоего отца, чтобы спровоцировать ответную волну репрессий. Чтобы показать Совету: «Вот что бывает, когда мы становимся мягкими».

Он замолчал. Сжал кулаки.

— Энцо узнал правду за день до своей смерти. Его «несчастный случай» на трассе под Агрдженто… не был несчастным.

София не шевелилась. Но пистолет чуть опустился.

— А подпись? — спросила она. — Под приказом?

— Подделана. Я видел оригинал только сегодня утром. Дядя знал, что ты найдёшь архив Белли. Он хотел, чтобы ты увидела моё имя. Чтобы ты уничтожила меня изнутри. Чтобы я убил тебя сам или сошёл с ума от вины. — мужчина поднял глаза. В них не было мольбы. Только боль. Глубокая, древняя, как Сицилия. — Я не приказывал убивать твоего отца. Но я принял титул дона. Я надел кольцо. Я сидел за тем же столом, за которым сидел убийца. И за это… я ненавижу себя больше, чем ты когда-либо сможешь.

София опустила пистолет. Слёзы катились по щекам, но не от жалости, а от разрыва между долгом и сердцем. Она вспомнила их ночь на Амальфи: как он целовал её шею, шепча что-то на сицилийском. Она тогда не поняла. Теперь знала: это было «Perdunami» — «Прости меня».

— Почему ты не сказал раньше? — прошептала она.

— Потому что если бы я сказал… ты бы не поверила. А если бы поверила… тебя бы убили. Дядя следит за каждым твоим шагом. Даже сейчас. — Он встал, подошёл к окну. За шторой была тьма и дождь. — Я не герой, София. Я трус. Но сегодня я выбрал: лучше быть мёртвым, чем молчать.

Она подошла к нему. Остановилась в шаге.

— Докажи.

Он достал из внутреннего кармана маленький цифровой диктофон. Нажал кнопку. Из динамика раздался голос Дона Карло, холодный, как мрамор: