Книга Искра. Ледяное Пламя, страница 91 – Ирина Савицкая

— Я знаю, кто он такой! — голос Михая прозвучал так оглушительно и властно, что даже Влад на секунду замер с занесенным мечом. Эхо этого голоса отразилось от стен мертвого зала. — Я знаю каждую сделку, которую он заключил во тьме. Я знаю, сколько крови на его руках. Я знаю, какой демон сидит внутри него и скалит зубы. Ноонаверит в него. А я верю в ней.

Они стояли друг напротив друга — старый канцлер и молодой рыцарь, сцепившись не только руками, но и волей. Время застыло в звенящей тишине, прерываемой лишь тяжелым дыханием мужчин.

И в эту абсолютную тишину Влад опустил лезвие чуть ниже, перехватив его обратным хватом для смертельного удара снизу вверх. Алиса смотрела в его глаза и видела, как вязкая, маслянистая тьма стремительно затягивает последний крошечный просвет голубого неба в радужке. Как гаснет теплый огонек жизни, уступая место ледяной пустоте Бездны. Как он уходит туда, откуда души не возвращаются целыми. Она знала: если сейчас, в эту самую секунду, она не сделает хоть что-то, то потеряет его навсегда. Свет будет выжжен дотла, останется лишь марионетка Владыки.

Она шагнула вперед, выходя из-за спин дерущихся мужчин, поднимая посох обеими руками. Древко уже не пульсировало светом — оно само стало источником ослепительного белого пламени, готового испепелить саму ткань реальности ради спасения одной заблудшей души.

Этот шаг стоил ей всего, что у нее было — всех сил, всей веры, всей той хрупкой надежды, на которой она держалась все эти месяцы. Ноги ее подкосились бы, если бы не посох, в который она вцепилась, как утопающий вцепляется в последнюю ветку. Она чувствовала, как он пульсирует в ее ладонях — живой, горячий, почти невыносимый. Свет внутри него метался, рвался наружу, и она едва удерживала его, как удерживают дикого зверя на привязи, зная, что еще минута — и он вырвется, сметет все на своем пути.

Влад стоял перед ней. Он не двигался, не пытался бежать, не просил пощады.

— Прости, — прошептала она.

Голос ее прозвучал чужим — тонким, слабым, детским почти. В этом шепоте было все, что она не успела сказать. Все, что между ними было. Все, что могло бы быть.

И она ударила.

Свет вырвался из посоха не так, как в бою — не вспышкой, не волной, не тем ослепительным сиянием, что разит врагов наповал. Он вышел медленно, тяжело, как выходит из раны застоявшаяся кровь. Сначала только дрожь пробежала по древку, потом тонкая нить, тонкая, как паутина, протянулась от навершия к груди Влада. А потом мир взорвался.

Это был не золотой свет, не белый, не тот ласковый, целительный свет, которым она исцеляла детей и залечивала раны. Это было нечто иное. Ослепительно-белый, как молния в летнюю ночь, как удар, который раскалывает небо пополам, как само рождение мира, когда тьма впервые увидела свет и отступила. Он был прекрасным. Он был страшным. Он был невыносимым.

Свет вонзился в грудь Влада, и Алиса увидела то, что было скрыто от глаз обычных людей — то, что видел он сам каждую ночь, просыпаясь в холодном поту. Тьма.

Она жила в нем. Не как болезнь, не как проклятие, не как чужеродное тело, которое можно вырезать. Она была частью его, сплетена с его душой, с его памятью, с его болью. Тьма была его сестрой, которую он не спас. Тьма была теми допросами, которые он вел, ломая невиновных. Тьма была восемью годами ненависти к себе, которую он так и не смог отпустить. Она сидела в нем, свернувшись клубком, как змея, греющаяся на камнях, и ждала своего часа.