Книга Искра. Чужая земля, страница 84 – Ирина Савицкая

Алиса шла, чувствуя, как тяжелеет спина. Темно-синее платье казалось чужим. Не тканью — кожей. Оно диктовало осанку, ширину шага, угол подбородка. Она не была в нем собой. Она была в нем, как в форме, выданной на время.

У кованых ворот старого дома, в тени арки, сидел старик. Не протягивал руки. Не бормотал молитв. Просто сидел, укрыв ноги рогожей. У ног — медная миска, наполовину занесенная снегом.

Когда они поравнялись, он поднял глаза. Не на Лютобора — на нее. Взгляд скользнул по воротнику, по серебряной вышивке, по тому, как она держит спину. Не узнал. Не мог. Но прочитал.

Алиса инстинктивно замедлила шаг. Рука дернулась к кошельку.

— Не останавливайтесь, — голос Лютобора прозвучал тихо, но твердо. Он не смотрел на старика. Шел ровно, оставляя за собой пространство. — Он не просит. Он отмечает. Город записывает, кто притормозит перед «невидимыми», а кто пройдет мимо. Оба варианта — ответы.

Алиса опустила руку.

Под плащом Лева лежал тихо. Не мурлыкал. Не шевелился. Только теплый бок прижимался к ее ладони, отсчитывая ритм чужого города.

— Здесь все имеет цену, — сказала Алиса, глядя на мостовую. — Даже тишина.

— Особенно тишина, — ответил Лютобор. — Громкие слова здесь считают ошибкой. А ошибки исправляют без шума.

* * *

Канцлер Северного Приказа жил в центре столицы, в трехэтажном особняке с белыми колоннами и гербом над воротами — двуглавый хорек, вцепившийся в молнии. Герб был старый, потертый, но от этого казался только значительнее: такие не меняют, такие передают по наследству вместе с властью.

Лютобор помог Алисе выйти из кареты, подал руку. Пальцы его были теплыми, но Алиса чувствовала, как напряжены мышцы — он тоже нервничал, хоть и не показывал вида. Михай остался снаружи, прислонившись к карете. По этикету ему нельзя было в приемную, да и места там мало — для таких, как он, двери особняков не открываются.

Внутри пахло воском, старой бумагой и властью. Этот запах Алиса узнала бы из тысячи — так пахнут кабинеты, где решаются судьбы, где люди приходят с надеждой, а уходят с долгами. Стены обиты темным деревом, пол мраморный, черно-белая шахматная клетка, по которой слуги в ливреях скользили бесшумно, будто тени. При виде гостей они замирали, опускали глаза, но Алиса чувствовала: их взгляды все равно здесь, оценивают, запоминают, докладывают.

— Доложите, — бросил Лютобор одному из них тоном человека, который привык, что его слушаются. — Барон фон Эйден и вдовствующая баронесса фон Эйден к его превосходительству.

Слуга исчез — буквально растворился в полумраке коридора. Через минуту вернулся, поклонился:

— Прошу.

Они вошли в кабинет, и Алиса сразу поняла: здесь не врут только бумаги. И то не все.

Канцлер оказался не стариком, как она ожидала, а мужчиной лет пятидесяти, с острым, хищным лицом и живыми, цепкими глазами, которые, казалось, видели все сразу — и ее платье, и его цену, и мысли, и тайны, и то, что она скрывала даже от себя. Одет богато, но не вычурно: темный камзол, серебряная цепь на груди, на пальце перстень с печаткой — не для красоты, для скрепления бумаг, от которых зависят жизни.

На столе — горы свитков, папок, конвертов. На стенах — карты земель, портреты предков, которые смотрели с таким же хищным прищуром, как и живой хозяин кабинета.