Книга Сто жизней Сузуки Хаято 2, страница 113 – Мария Дубинина, Сора Наумова

— Жив, – констатировал он.

Ишинори не успел расслабиться, как снова за спиной зашуршало, и в следующее мгновенье на шее сомкнулись сильные пальцы…

С того вечера солнце трижды поднялось и трижды склонилось к закату. Хаято охватило безумие ки, и хоть яд в его теле начал отступать, прежним он так и не стал. Ишинори запомнил мертвую хватку на горле, а после все потерялось в тумане: голоса, жесты, люди. Всем своим существом он тогда ощутил чужое безумие, как свое, и этот хаос лишил его сознания. Возможно, к счастью. Вытерпеть страдания близкого человека тяжелее, чем свои.

Хаято пришлось запереть в одном и старых строений, когда-то принадлежавших заброшенному храму на горе. Оно находилось на достаточном удалении, чтобы крики не мешали оставшимся ученикам заниматься, только в такое время никто и не думал о занятиях. Ишинори догадывался, что Сога Киёхико винит его, и не потому что переживает за Хаято – едва ли его беспокоил «этот безродный», – а просто ему нравилось кого-то винить. К тому же Ишинори всегда был непогрешим, до этого дня. Куматани-сэнсэй разрывался между двумя пострадавшими учениками, писал старым знакомым, спрашивал совета. Ишинори видел, как он встревожен, даже больше – напуган. Их всесильный мудрый учитель все-таки еще слишком молод. Ишинори всегда смотрел на него снизу вверх. А заглянув прямо в глаза, увидел не мудреца, а просто доброго человека с мечтами.

Над Канашиямой сгустились мрачные тучи. А вместе с ними пришло важное решение, которое Ишинори следовало принять давно. Он снова закрылся ото всех и дни напролет работал. Ему предстояло совершить то, что когда-то погубило мать и превратило его собственную жизнь в непрерывный кошмар. Не тратя времени даже на еду и сон, он день за днем трудился над самым страшным своим творением – своим единственным наследством. А когда закончил, долго сидел прямо на холодной земле, ошеломленный тем, насколько на самом деле просто то, что может убить, и как тяжело то, что способно сохранить жизнь. Он знал это с раннего детства, но именно сейчас, придя к итогу, который долго откладывал, увидел в этом своеобразную иронию. Да, Ишинори создан вовсе не дарить жизнь. Он был рожден отбирать ее – и для этого судьба привела его в Фудзимикё. Так было правильно, так – справедливо.

Еще до рассвета Ишинори толкнул скрипучую дверь старого амбара и вошел. В темноте слышалось тяжелое дыхание и позвякивание цепи. Ишинори поставил фонарик-тёти́н^[19] на пол, и свет добрался до стоящей на коленях фигуры. Хаято наклонился вперед, до предела натянув цепи, тянущиеся от его запястий к крюкам в стене, и хрипло дышал, глядя на посетителя из-под спутанных кудрей. Обычных цепей хватало, ведь учителю пришлось еще и запечатать средоточие ки Хаято, чтобы в безумии он не навредил себе и всем вокруг.

— Я пришел тебя проведать, – натужно улыбнулся Ишинори и подошел так близко, что руки Хаято почти могли схватить его. – Почему ты не ешь? Это готовил я, не Киёхико.

В ответ Хаято по-звериному фыркнул и вдруг кинулся вперед в напрасной попытке вцепиться в лицо. Он вел себя так не первый день и не первую ночь, никого не узнавал, не разговаривал – только рычал. Лекарство все еще боролось с заразой, крепко впившейся в тело Хаято, пустившей корни в средоточии ки. Требовалось больше времени. Ишинори было невыносимо смотреть на друга, но он неизменно возвращался, чтобы принести еды, которую Хаято не ел, оставить воды и просто поговорить. Когда все засыпали, он тоже приходил сюда, как и сегодня.