Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 16 – Камелия Найт

Соль он добывает и продаёт, откупа держит по всему югу, обозы гоняет своими трактами. Оборот огромный, у меня, дочки лавочника, дух захватывает и пальцы подрагивают от одних этих чисел. И оборот этот год за годом тает, тихо и ровно, будто из бочки, где кто-то незаметно просверлил внизу дырочку. Найдёшь дырочку — спасёшь бочку. Не найдёшь — вытечет всё до капли, и никто даже не поймёт когда.

Кресс приносит мне книги сам, порциями — то одну стопку, то другую, всё с поклоном, всё с медовой готовностью. Только я быстро понимаю: носит он с разбором. Свежие обозные книги за последний год — вот они, пожалуйста.

А те, что за позапрошлый, всё как-то запамятовал, всё обещает поискать в кладовой. Человек, которому нечего прятать, так не носит. Я не спорю и не требую, только записываю себе, какие годы он «ищет» дольше прочих. Рукотворную дыру в бочке всегда сверлят в удобном месте — там, куда хозяин заглядывает реже всего.

На третий день я перестаю ждать Крессовых милостей и иду в кладовую сама. Ханна проводила и посветила, ворча, что не дело госпоже лазить по пыли. А

в пыли-то самое интересное и лежит. Старые обозные книги, за те самые годы, свалены в дальнем углу, и по корешкам сразу видно: их доставали, и не раз, совсем недавно — там, где на всём прочем пыль в палец.

И вот тут узел начинает распутываться. Кресс ворует, да. Ворует умно и давно: подписывает от имени дома закупки леса, соли-затравки, фуража по ценам чуть выше рыночных, а разницу кладёт в карман — где сам же и назначает поставщика.

По грошу, по два с каждой сделки, месяц за месяцем, годами. Набегает изрядно. Я подбиваю столбик и присвистываю про себя: на эти деньги Кресс давно откупил бы себе собственную варницу. Мелкий жадный воришка при большом доме — таких я за прилавком навидалась, отец гонял их пачками.

Только вот что выходит. Я кладу рядом два счёта — убыток от Крессова воровства и общий убыток дома. И они не сходятся. Крессова дырка есть, я её нашла, но она маленькая. А бочка течёт куда сильнее, чем на одного жадного управляющего. Есть в этом доме дыра и побольше Крессовой, просверленная искуснее, — такая, что я её пока только чувствую, а нащупать не могу.

Дамиан приходит на четвёртый вечер, без стука: драконы, видно, стучать не приучены. Встаёт над столом, смотрит на мои столбики, на исписанные клочки, на меня, не спавшую третьи сутки.

— Ну?

— Вас обкрадывает управляющий, ваша милость. Кресс. — Я выкладываю бумаги коротко, по-деловому, без торжества: торжествовать над чужой бедой в чужом доме мне пока не по чину. — Вот сколько, вот с каких сделок, вот за сколько лет. Хватит, чтобы повесить, если у вас за такое вешают.

Он берёт бумаги и читает быстро — не глуп, — и лицо у него делается страшным. Не на меня страшным, на Кресса, и я невольно радуюсь, что не на меня.

— Четыре дня, — произносит он тихо. — Кресс сидит при этих книгах пятнадцать лет. А ты за четыре дня.

— За четыре ночи, ваша милость. Дни у вас короткие. — И, поскольку он молчит и смотрит так, что впору поёжиться, добавляю: — Только Кресс — это ещё не вся ваша беда. Даже не половина. Кресс тащит по мелочи, себе в карман. А дом ваш режут по-крупному, и режущему пожива не нужна. Ему нужно, чтобы дом пал и достался кому-то другому. Дайте мне ещё несколько ночей, и я скажу, кому.