Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 19 – Камелия Найт

Два года назад срок подходил к концу, и человек Дамиана повёз в казну прошение о продлении. А в казне ему улыбнулись и показали другое прошение, поданное днём раньше.

Скейново.

С надбавкой ровно такой, чтобы перебить, и ни грошом больше. Будто кто-то шепнул Скейну и цену Дамиана, и самый день, когда его человек выедет.

Кто-то и шепнул. И так не один раз:

Скейн всякий раз оказывается в казне на день раньше и знает чужую цену наперёд. Без своего человека в доме Вардиса такого не сделаешь, это и мне ясно. Кресс ли нашёптывал, другой ли кто, а только Скейн смотрит в эти книги моими же, домашними глазами.

— Вот почему мне и нужна была ты, — говорит он, и голос у него делается глуше. — Мечом тут ничего не решишь. Землю мою режут пером, по грамотам, и оборонять её я должен тем же пером. А своим людям я больше не верю. Пятнадцать лет грел за пазухой Кресса. Мне нужен был чужой глаз. Голодный и злой. Такой, как твой.

Он умолкает, и в тишине слышно, как потрескивает единственная свеча. Замок вокруг огромный, тёмный, пустой, и хозяин в нём один. Ни жены, ни детей, ни братьев, о ком бы говорили в доме, — только он и триста лет за спиной, которые надо удержать в одиночку.

И я вдруг понимаю, зачем он привёз к себе чужую, ненадёжную девчонку прямо из смертной кельи. От хорошей жизни на такое не идут.

Значит, дела его совсем плохи, хуже, чем он показывает, — раз последняя надежда дома Вардис это я, безымянная счётная дочь, купленная у настоятельницы за полцены.

Я слушаю и, к собственному удивлению, ничего не считаю. Просто смотрю на него. На дракона, что сидит в холодном кабинете полупустого замка, последний в роду, которому триста лет не было равных, и смотрит, как чужой человек по ниточке растаскивает всё, что строили его деды, а он ничего не может поделать.

Мне ли не знать это чувство. Я его целый месяц носила в себе, глядя, как Северина растаскивает отцовскую лавку. Только у меня была одна лавка, а у него целый край. Большая беда виднее на большом. Но и болит так же.

— Я найду вам, за что его засудить, ваша милость, — говорю тихо, и это уже не сделка, что-то другое. — Раз он режет пером, значит, где-то оставил чернильный след. Идеально чистых книг не бывает. Бывают только те, что плохо искали. А я поищу хорошо.

Он поднимает на меня глаза, и в них что-то дрогнуло — не лёд, на один короткий миг совсем не лёд. Потом снова закрывается, как ставень.

— Ищи, — только и говорит. Но перед тем как выйти, задерживается в дверях. — И, Талия. Ешь и спи. Мёртвый счетовод мне не нужен.

Забота, драконьим манером. Я почти улыбаюсь ему вслед.

Утром Кресса находят в запертой каморке, где держали до дознания. Мёртвым. Стражник божится, что дверь всю ночь простояла на засове, а ключ висел у него на поясе, и всё же Кресс лежит на полу, синий, с закушенным языком, и на губах у него белая корка. Не своей смертью он умер, это и я, не лекарь, вижу с порога.

Я осматриваю каморку, пока меня не гонят. Дверь целая, засов снаружи, оконце узкое, за решёткой, кошке не пролезть. Ни следов борьбы, ни склянки, ни соринки. Чисто. И оттого страшнее всего: у того, кто это сделал, был либо ключ, либо своя рука в доме, что откроет и промолчит.

Свой это был. Тот, кому под этой крышей доверяют настолько, что и стражник посторонится, и вопросов не задаст. А таких, после того как Кресса взяли, при хозяине осталось наперечёт. Кто-то из них ночью и поработал. Значит, враг не за Медными Трактами. Он здесь, в доме, ест со мной за одним столом и кланяется дракону ниже всех.