Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 20 – Камелия Найт

Дознание над Крессом должно было начаться утром. Он бы рассказал, кто в доме ещё «кормится со стороны» и кто «самый голодный».

Не рассказал. Кто-то вошёл ночью в запертую комнату мимо стражника с ключом и навсегда заткнул Крессу рот. Тихо, чисто, без единой капли крови — тем же аккуратным почерком, каким режут весь этот дом.

Так, Талия. Ты думала, враг сидит далеко, за Медными Трактами, и плетёт свою сеть издали. А он, выходит, уже в доме. Ходит теми же переходами, что и ты, ест за тем же столом. И теперь он знает наверняка, что кто-то под этой крышей умеет читать его чистые книги.

Считай быстро, Талия. И спи вполглаза.

Весть приходит с обозом — здесь все вести приходят с обозом.

Я теперь при обозном дворе своя. После Кресса Дамиан отдал мне не только книги, но и живое дело: пусть счетовод смотрит не только в бумагу, но и в то, что за бумагой стоит.

И я смотрю. Считаю мешки на въезде и выезде, сверяю с накладными, отучаю возчиков думать, что новую госпожу можно обсчитать. Мне это в радость, чего скрывать: впервые за долгие недели вокруг меня живое торговое дело, а не та чужая медленная смерть, к которой я успела привыкнуть в Обители.

В то утро во двор заворачивает соляной обоз с юга, из тех, что ходят через Медные Тракты к столице и обратно. Старший над ним дородный и словоохотливый, из тех, кто за кружкой горячего перескажет все новости от моря до моря, только слушай, а слушать я умею, этому за прилавком учат раньше, чем считать.

Он рассказывает мне про пошлины, про то, что соль дорожает, про чью-то свадьбу и чьё-то разорение, и вдруг, между делом, говорит такое, что я едва не роняю кружку.

— Да, вон, дом Хартвудов приказал долго жить, слыхали? Знатный был дом. Соль, воск, писчая бумага, старый Ансельм крепко дело держал. Умер по осени, скоропостижно, а вдова его, вторая, за одну зиму всё и спустила. Лавки закрыла, товар распродала за полцены, поставщиков растеряла. Дочку, говорят, отправила в обитель, с глаз долой. Вот так. Тридцать лет строили, за зиму пустили прахом.

Я киваю ему, будто он про погоду толкует, а ведь это про мой дом, про моего отца, про меня саму, отправленную с глаз долой замаливать чужие грехи. Внутри тяжело оседает, но лицо я держу — за месяц в Обители я хорошо научилась держать лицо, когда при мне торгуют моей жизнью.

Дожидаюсь, пока он допьёт, влезет на облучок и тронет со двора, и только тогда сажусь на пустой ящик у стены.

Горе я отложу, ему сейчас не время, но после его рассказа осталась и другая заноза, что засела глубже горя, и вот с ней нужно разобраться сразу. Что-то в этой складной истории про жадную вдову не сходится, и не сходится крупно.

Спустить большой торговый дом не так просто, как кажется человеку с обоза: дом это не кошелёк, его в один присест не вытрясешь. Лавки, склады, товар, контракты, долги — всё завязано в узлы, и чтобы развязать их быстро и чисто, за одну зиму, нужны две вещи, которых у Северины никогда не было.

Нужны живые деньги вперёд, чтобы гасить старые долги и откупаться от кредиторов, и нужны стряпчие, дорогие и умелые, что перепишут бумаги так, чтобы не подкопаться. А Северина всего лишь вдова купца средней руки, ни таких денег, ни таких стряпчих у неё нет и взяться им неоткуда. Но дело всё же сделано, и сделано быстро и чисто.