Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 17 – Камелия Найт

Что-то делает его лицо, когда я это говорю. Он придвигается ближе, и снова эта гроза и жар, и пальцы его вдруг оказываются у меня под подбородком, приподнимают, поворачивают лицо к свече, будто он хочет прочесть по нему, лгу я или нет. Я не лгу и взгляда не отвожу, хотя сердце колотится дурно, сама не пойму с чего.

— Если лжёшь, — говорит он совсем тихо, — если тебя подослали и ты ведёшь меня по ложному следу, как вели до тебя другие…

— Меня подослали в Обитель умирать, ваша милость, а не к вам. — Я обрываю его, и злость в голосе выходит настоящая, не наигранная. — Некому меня к вам подсылать. У меня, кроме собственной головы, ничего на свете не осталось. Даже дома. Его как раз сейчас, пока мы тут беседуем, моя дорогая мачеха пускает по ветру — лавку за лавкой, склад за складом. Так что чужие дома я вам считаю исправно, а свой уберечь не сумела. Такая мне цена. Верьте или гоните.

Он смотрит на меня ещё долго, так долго, что я успеваю пожалеть о сказанном. Потом отпускает подбородок, отступает.

— Несколько ночей у тебя есть, — роняет он. — Больше не обещаю. Ищи.

И уходит. А я остаюсь со своей злостью, со своим глупым стыдом за сказанное про мачеху и со своими книгами. Злость и стыд — потом. Сейчас ищи, Талия.

И я ищу. Иду туда, где у дома главные деньги, — в откупные грамоты. Соляной откуп — это право торговать солью на чужих землях за долю в казну, и триста лет Вардисы держали таких откупов больше всех на юге.

А за последние три года откупа один за другим уходят из рук: где не продлили вовремя, где перебил кто-то, посуливший казне больше. И перебивал, я вижу, не десяток разных купцов, как бывает, когда просто конкуренты жмут со всех сторон.

Перебивал один и тот же. Одна рука. За каждым потерянным откупом, стоит копнуть глубже, встаёт один и тот же торговый знак — три волнистые черты и над ними корона.

Знак мне незнаком, и я срисовываю его на клочок, чтобы расспросить потом Ханну или самого Дамиана. Но одно понимаю уже сейчас, тем самым купеческим нутром, что вернее любой грамоты: Кресс со своим фуражом — это блоха, досадная, но блоха.

А тот, под короной с тремя чертами, методично, откуп за откупом, выедает дом Вардиса. И делает это не первый год, и не остановится, пока не сожрёт всё. И он для меня куда опаснее жадного управляющего.

Управляющий, если припрёт, просто пырнёт ножом в тёмном переходе. А этот сначала захочет выяснить, что именно я успела разглядеть в его чистой работе. И только потом уберёт.

Клочок со знаком я показываю Ханне утром, когда она приносит завтрак. Думала, разболтается, она до разговоров охоча. А Ханна вдруг бледнеет, суёт мне миску в руки и отступает к двери. 'Убери, деточка. И меня не спрашивай, и никого в доме не спрашивай. Кто носит этот знак, того тут вслух не называют.

С тех пор как господ Вардисов при нём сильно поубавилось'. Больше я из неё в то утро не вытянула ни слова. Что ж, и это ответ. Когда честная старуха боится назвать имя вслух, имя это стоит дороже, чем мне казалось с вечера.

Так, Талия. Кажется, ты нашла, кому продать свою следующую ночь. И, кажется, сильно продешевила с ценой на собственную голову.

Кресса берут утром, после того как я показываю Дамиану бумаги, и берут без шума — драконы, я уже заметила, вообще не любят шуметь, им это ни к чему. Двое стражников входят в счётную комнату, где Кресс как раз с постной миной раскладывает передо мной очередную порцию «случайно найденных» книг, и просто встают у него по бокам. Кресс белеет, но держится, ещё держится.