Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 26 – Камелия Найт

— Ты ошибаешься, — говорит он, и голос делается опасным.

— Может быть, ваша милость. Потому и не прошу вешать. Прошу проверить.

Он молчит, и я чувствую, как в нём борются две вещи: двадцать лет доверия и моя арифметика.

— Как проверить?

— Дать ему солгать. — Я подаюсь вперёд, и усталость спадает с меня, как всегда, когда цифры выстраиваются в план. — Если Виго ваш, он честен, и ничего не случится, он даже не узнает, что его проверяли. Если Виго Скейнов, он передаст то, что я подложу, и Скейн на это клюнет. Мы пустим слух — только для Виго, для него одного, — что через неделю в Гронны едет ваш человек с новым прошением на откуп. Назовём и день, и цену. Ложные. Если Скейн снова окажется в казне на день раньше и с этой самой ценой, значит, узнал он её от Виго. И тогда у нас будет уже не одно подозрение. У нас будет Скейнова рука, накрытая прямо на приманке.

Дамиан долго молчит.

— А если он чист? — спрашивает наконец, тихо. — Если я двадцать лет знал его верным, а теперь по слову чужой девчонки стану проверять его, как вора?

— Тогда он ничего не заметит и останется верным. А сомневались только вы, и знать об этом будете только вы. Стыд — вещь дешёвая, ваша милость. Он обойдётся вам дешевле сгоревшего дома. И дешевле меня, если в следующий раз дверь заклинят удачнее.

Последнее вырывается само, и я тут же жалею. Он вскидывает на меня глаза, и в них что-то меняется.

— В следующий раз, — повторяет он ровно, — двери в моём доме будут открываться только наружу.

Он подходит, и я снова задираю голову, потому что иначе с ним нельзя. От него тянет холодом и жаром сразу, и запах гари мешается с грозой. Он смотрит на плащ, в который я закуталась, на мои перепачканные сажей руки, на то, как я всё-таки держу спину прямо, хотя не спала и чуть не сгорела.

— Ты должна была испугаться и сбежать, — говорит он. — Любой бы сбежал. А ты сидишь и считаешь того, кто тебя поджёг.

— Бежать мне некуда, ваша милость. — Я пожимаю плечами, и выходит устало, без всякой бравады. — И потом, я же говорила: страх я держу отдельно от дела. Иначе дела не сделать.

Он не отвечает. Просто стоит слишком близко, дольше, чем нужно, и я вдруг понимаю, что не отстраняюсь, хотя могла бы. Первым отступает он. Резко отстраняется и отворачиваетсся…

— Пускай слух, — говорит он уже от двери. — И, еще кое что, Талия. Из этого крыла без моего человека ни шагу. Хватит с меня уже одного пожара.

Вот она забота, во всей своей драконьей красе.

Я почти улыбаюсь, но улыбка выходит кривая: я слишком хорошо помню, чем кончилась прошлая ночь.

Слух я пускаю в тот же день. Роняю при Виго, будто обращаюсь к Ханне, что господин собирает прошение в Гронны и ждёт только писаря. На другой день «проговариваюсь» о дне выезда. На третий — о цене. Конечно же, ложной, которую мы с Дамианом выдумали до последнего гроша.

Виго слушает вполуха, кивает, занимается своими ключами и стражей, но лицо у него совершненно никак не меняется. Все такое же честное, открытое. Если он и играет, то явно лучше меня.

На четвёртую ночь я снова не сплю. Просто сижу у окна и караулю, как привыкла караулить рассвет. И, наконец, замечаю кое что странное!

Из малых ворот, что возле конюшен, выезжает всадник. Один, без факела, в кромешной темноте.