Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 28 – Камелия Найт

— Я привёз тебя сюда считать мои убытки, — продолжает он. — А оказалось, что твой убыток и мой — одна строка. Я не знал. Знал бы — всё равно привёз бы, врать не стану. Но хотя бы не думал бы, что просто удачно купил себе счетовода.

— Вы и купили удачно, ваша милость, — говорю я, и голос всё-таки выдаёт меня самую малость. — Одно другому не мешает.

Он усмехается, но глаза не смеются. Мы стоим по разные стороны стола, заваленного бумагами, из-за которых нас обоих хотят убить, и я вдруг понимаю, что впервые за очень долгое время я не одна. Что нас теперь двое против одной руки, и это меняет весь мой счёт.

Прежде чем спрятать бумаги и разойтись, мы делаем то, ради чего, наверное, и стоило пережить пожар. Садимся за один стол и складываем два наших счёта в один. Я выкладываю всё, что знаю про Северину, про Обитель, про лекаря с отварами, про цифру, которую Агнесса вывела на моей голове.

Он выкладывает всё, что знает про Скейна. Как тот за несколько лет подгрёб под себя перевозы. Женился на дочери казначея — теперь у него в столице всюду свои уши. Из мирного соседа превратился в главную угрозу дому Вардис. Порознь мы оба целый год ходили вокруг своей беды и не видели её целиком. Вместе картина складывается за один вечер, и картина эта простая.

Скейну мало отобрать у Вардиса откупа. Ему нужно, чтобы дом пал совсем, без наследника и без спора, чтобы земли и варницы отошли к тому, кто окажется рядом с пустой рукой. А рядом всегда оказывается он.

— Значит, живой наследник ему поперёк горла, — говорю я, глядя на разложенные бумаги. — И живой счетовод, который умеет читать его работу, тоже.

— Значит, — соглашается Дамиан. — Нас с тобой он списал бы одной строкой, если б мог.

— Пусть попробует. — Я собираю бумаги в стопку, ровняю края, и от этого простого движения мне спокойнее. — Он привык иметь дело с теми, кто ведёт счёт кое-как. А мы ведём хорошо. У него длинная рука, ваша милость, но и у длинной руки есть слабое место — там, где она держит перо. Найдём его — и сломаем.

Он обходит стол. Я слежу за ним и не отступаю — привычка не отступать перед ним уже вошла в кровь. Он останавливается совсем близко, поднимает руку и на этот раз не роняет её на полпути: пальцы ложатся мне под подбородок и приподнимают лицо — осторожно, совсем не так, как в тот первый раз во дворе Обители. Будто он спрашивает, а не приказывает.

— Ты сказала, страх держишь отдельно от дела, — говорит он тихо. — А это ты куда денешь?

Я знаю, о чём он. Знаю и не отвечаю, потому что честного ответа у меня нет, а нечестный он раскусит. Между нами повисает нечто такое, чему я пока не могу дать даже толкового определения.

А потом я делаю то, что умею лучше всего, прикрываюсь цифрами и фактами…

— Туда же, ваша милость, — говорю я и мягко отвожу его руку. — В отдельный столбец. Пока враг жив, всё остальное подождёт. Разберёмся с ним, сочтём и это.

Он отпускает меня. И, кажется, в его взгляде что-то меняется. Там больше нет досады, а скорее что-то похожее на уважение, будто я прошла проверку, о которой и сама толком не знала.

— Сочтём, — говорит он.

Он выходит, но у самой двери оборачивается.

— Плащ оставь себе, — он усмехается краешком губ. — Тебе он идёт больше, чем мне.

И это, кажется, первое, что он сказал мне просто так, не по делу и не в оплату услуги. Я стою посреди кабинета с чужим тёплым плащом на плечах, и мне надо бы радоваться: враг наконец обрёл имя и лицо, дело сдвинулось. А я вместо этого слушаю, как затихают его шаги, и напоминаю себе, что считать положено цифры, а не никак не шаги.