Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 58 – Камелия Найт

Дамиан застывает.

— Ушёл, — повторяет он. — Значит, видел. Как ты вскрикнула прежде, чем они себя выдали. Как я вошёл сквозь стену в ту же секунду, без зова. — Он смотрит на метку, гаснущую под его ладонью. — Он видел, что нас с тобой связывает то, чего быть не должно. И расскажет тому, кто послал.

Так, Талия. Считай. У тебя есть корона, что зовёт тебя свидетелем, и есть срок до королевского суда. А у Скейна есть эта ночь, которую ты пережила, и человек, ушедший через крышу с тем, чего Скейн ещё не знал.

Тихий путь он потерял: в дело вошла корона. Короткий не вышел: тебя не достали ножом. Остаётся третий, и он страшнее обоих. Тот, на котором тебя не убивают.

Тот, на котором тебя забирают — чтобы через тебя забрать дракона.

Моли всех богов, Талия, чтобы человек с крыши бежал медленно. Потому что в тот час, когда Скейн поймёт, что ты истинная Дамиана Вардиса, он перестанет желать твоей смерти. Он захочет тебя живой. А это, ты уже чувствуешь, куда хуже.

Человека с крыши ищут три дня. Не находят.

Дамиан поднимает всех своих, посылает по трактам, платит за любой слух. Мессир Атрел, дознаватель, поднимает городскую стражу: беглый убийца — забота короны. Но человек ушёл чисто, как уходят те, кому за чистый уход платят вперёд. К третьему вечеру Дамиан возвращается ни с чем, и по тому, как он снимает перчатки — медленно, одну за другой, не глядя, — я понимаю: сам он думает то же, что и я.

— Он уже на Медных Трактах, — говорю я. — У Скейна.

— Да. — Дамиан бросает перчатки на стол. — И рассказал всё, что видел.

Мы не произносим вслух, что именно он видел. Незачем. Метка на моём запястье под рукавом теплеет сама собой, стоит Дамиану войти в комнату, и это теперь не тайна для нас двоих — только для остального мира. Пока для остального мира.

Атрел приходит на четвёртый день, и приходит хмурый.

Он раскладывает на нашем столе бумаги — не свои, чужие, снятые списки. Я узнаю почерк канцелярии, ровный, казённый.

— Королевский суд назначен, — говорит он без предисловий. — Через двенадцать дней. Его величество будет присутствовать лично: убийство в его тюрьме он воспринял как пощёчину, и правильно сделал. Вы, госпожа Хартвуд, — главный свидетель обвинения. От вас зависит, ляжет ли на дом Скейнов заказ трёх смертей или всё рассыплется в слово против имени.

— Двенадцать дней, — повторяю я.

— Двенадцать дней, за которые лорд Скейн должен сделать так, чтобы вы не дошли до скамьи свидетеля. — Атрел смотрит на меня прямо. — Я не буду вам лгать. Уберечь вас на двенадцать дней в этом городе трудно. Он уже показал, что достаёт из-за запертых дверей. А теперь у него не осталось тихого пути: и Гильдия, и подложные бумаги, и купленный суд — всё сорвалось. Ему остаётся одно. Вы.

— Я это знаю, мессир.

— Знаете. — Он собирает бумаги. — Тогда знайте и другое. Я приставил к вам своих людей вдобавок к людям лорда Вардиса. Не из доброты. Мёртвый свидетель мне бесполезен, а живой обрушит дом, который корона давно хотела обрушить да не имела чем. Двенадцать дней, госпожа Хартвуд. Доживите.

Он уходит. Я гляжу ему вслед и складываю: двенадцать дней я нужна короне живой, а Скейну — мёртвой или у себя. Двое сильных тянут меня в разные стороны, и я между ними, как спорный воз соли посреди дороги. Знакомое место. Я на нём выросла.