Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 57 – Камелия Найт

Я выкладываю всё. По порядку, по датам, как выкладывала бы приход и расход. Отец и отвары. Обитель и расписка «на помин души», выписанная на живую. Кресс и первый запертый труп. Письмо со знаком, пойманное на руке доносчика. И три листа показаний Северины, её рукой, подписанные накануне смерти: Фенн, Кальбеков, долги, цена.

Атрел слушает молча, изредка роняя вопрос — короткий, острый, бьющий в слабое место. Откуда у меня письмо. Кто свидетель передачи. Где теперь лекарь Фенн. Жив ли хоть один из тех, кто вёз меня в Обитель живой. Я отвечаю на каждый: за эти месяцы я привыкла, что каждую мою цифру будут проверять, и держу ответ на всё.

К концу второй свечи он откладывает перо.

— Я тридцать лет ловлю лжецов, госпожа Хартвуд, — говорит он. — И вы либо самая искусная из всех, кого я встречал, либо говорите правду. Склоняюсь ко второму. Искусный лжец не оставил бы себе столько мест, где его можно поймать, а вы сами мне их показываете. Так делают лишь те, кому нечего прятать. — Он встаёт. — Дело о смерти узницы короны я беру себе. А с ним и всё, что за ним тянется. Лорд, не лорд — в тюрьме его величества убивать нельзя. Готовьтесь. Вас вызовут держать ответ перед королевским судом. И там, госпожа Хартвуд, вы будете не обвиняемой. Вы будете свидетелем обвинения. Против дома Скейнов.

Вот так, за одну ночь и одну мёртвую вдову, всё переворачивается. Ещё вчера я была беглой покойницей, воровкой, самозванкой. Сегодня я свидетель короны. Теперь не Скейн тащит меня в суд. Наоборот: корона зовёт меня свидетельствовать против него.

Радоваться рано, и я это знаю прежде, чем успеваю обрадоваться. Пока показания Северины лежали у меня в подкладке, дорого стоили они. Теперь, когда корона назвала меня свидетелем, дорого стою я сама. Мёртвая Северина уже ничего не скажет. Мёртвая Талия — тоже. А Скейн умеет делать людей мёртвыми в запертых комнатах.

Он приходит за мной той же ночью.

Не сам, разумеется. Скейн не пачкает рук — на то у него люди. Их четверо, тихих, умелых, и приходят они не в дверь. Через крышу и окно, в тот глухой час, когда меняется городская стража. Я не сплю — я теперь сплю мало, — но первой отзывается не мой слух. Первой отзывается метка.

Она вспыхивает на запястье жаром, как тогда, в переходе, где меня ждал Виго. Жжёт так, что я вскрикиваю и просыпаюсь окончательно за миг до того, как чёрная тень отделяется от окна. Мой крик и её жар будят Дамиана за стеной в один и тот же удар сердца.

Дальше коротко и страшно. Он входит сквозь тонкую стену, не открывая двери, — ломает её плечом, — и в комнате делается светло от золота его глаз. Первого он встречает ещё в воздухе, у окна. Второго — у моей постели. Двое остальных не успевают ничего: против дракона в тесной комнате у человека с ножом нет ни единого счёта. Всё кончается прежде, чем прибегает разбуженная стража подворья.

Когда стихает, я сижу на полу, прижав к груди руку с меткой, которая всё ещё жжётся. Дамиан опускается рядом, берёт эту руку в свои. Метка гаснет под его пальцами — медленно, как уголь под водой.

— Она тебя предупредила, — говорит он тихо. — Метка. Она горит, когда тебе грозит смерть. И зовёт меня.

— Знаю. Второй раз уже. — Меня начинает колотить, теперь, когда всё позади и тело берёт своё. — Ваша милость. Один ушёл. Через крышу, в самом начале. Я видела.