Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 54 – Камелия Найт

Договорить он не успевает. Между нами оказывается Дамиан — молча, одним плечом, оттесняя меня себе за спину. Два дракона встают друг против друга в дверях королевского суда, и воздух между ними густеет так, что стражники пятятся сами собой.

— Вардис. — Скейн улыбается краем рта. — Прекрасно выглядите для человека, чей дом я хороню уже пятый год. И как трогательно вы печётесь о чужой купеческой дочери. Не много ли хлопот для простой свидетельницы?

Дамиан не отвечает. Но я вижу, чего ему стоит это молчание, и вижу, куда смотрит Скейн: не на него — на нас двоих. На то, как близко я стою за его плечом. На руку Дамиана, что легла поперёк, отгораживая меня. Он ищет. Прощупывает, как прощупывают стену, отыскивая, где кладка слабее.

Нас разводят. Скейн уходит первым, не оборачиваясь, постукивая тростью, ровный и спокойный, будто ничего не было.

А я стою за плечом Дамиана и складываю. Про метку Скейн ещё не знает — это я вижу по нему ясно. Но он увидел сегодня достаточно, чтобы начать искать, что связывает дракона Соляного Предела с мёртвой купеческой дочерью крепче, чем общее дело. До сегодняшнего дня он работал в тени — пером, ядом, чужими руками. Я вытащила его на свет при всей короне. А человек, у которого отняли тихий путь, идёт коротким.

Так, Талия. Ты замахнулась на самого крупного зверя в этом лесу и попала. Теперь считай, сколько у тебя времени, прежде чем он развернётся. И моли всех богов, чтобы он не додумался прежде срока, где именно ты теперь уязвима.

Северина зовёт меня на другой день после суда.

Записку приносит служитель королевской тюрьмы, куда её увели прямо из зала: подлог доказан при всех, и до высокого разбирательства вдову держат под замком. На клочке дешёвой бумаги три слова, кривым, дрожащим почерком: «Приди. Прошу. Северина». Ни «дитя», ни «дочка», ни капли прежней ласки. Уже кое-что.

Дамиан против.

— Это ловушка. Или приманка. Она хочет выманить тебя из-под моей руки.

— Она под замком, ваша милость. Выманивать меня ей некуда. — Я складываю записку. — Женщина, что полгода назад торговала мной, как мешком соли, пишет мне «прошу». Так пишут, когда больше писать некому. Я хочу услышать, что она скажет.

Он едет со мной и ждёт в коридоре, со своими людьми: дальше меня не пускают. Свидание с глазу на глаз, так просила вдова.

Камера у Северины отдельная и не из худших — за деньги и под замком живут по-разному, а чужие деньги у неё ещё не все вышли. Но женщина, что поднимается мне навстречу с топчана, на прежнюю Северину не похожа. Платье измято, волосы не убраны, и лицо, которое она полжизни держала гладким и скорбным, обвисло и постарело за одну ночь на десять лет.

Мы смотрим друг на друга через тесную камеру. Я не сажусь. Она не предлагает.

— Пришла, — говорит она наконец. Голос сел. — Я думала, не придёшь.

— Что тебе нужно.

Она облизывает сухие губы.

— Мне нужно жить, Талия. — Просто, без обиняков, будто выкладывает товар на прилавок. — Меня повесят. За подлог, за твою «смерть», за всё. А если не повесят по суду, я не доживу до суда. Ты видела вчера, как он от меня отвернулся. Скейн. Я ему больше не нужна, а он не оставляет ненужных.

Я жду. Это я знаю и без неё.

— Ты пришла, — продолжает Северина, — значит, тебе что-то от меня надо. А мне надо от тебя. Значит, торг. Ты ведь любишь торг. Вся в отца.