Книга Почтальон Неруды, страница 11 – Антонио Скармета

— А, король футбола, – произнесла Беатрис Гонсалес, опершись пальцем о покрытый клеенкой столик. – Что будете заказывать?

Пристально глядя ей в глаза, Марио с минуту пытался пережить потрясение и вспомнить хотя бы общие сведения из серии: кто я, где я, как дышать, как разговаривать.

Беатрис повторила вопрос, барабаня пальцами по клеенке, но Марио только и смог, что ответить еще более совершенным молчанием. Тогда Беатрис Гонсалес обратила повелительный взор на его спутника; меж ее крупных зубов замелькал язык, и она задала вопрос, который в иных обстоятельствах Неруда бы счел непримечательным:

— А вы что будете заказывать?

— То же, что и он, – ответил поэт.

Двумя днями позже неутомимый автобус с изображениями поэта и надписью «Неруду в президенты» похитил его из его пристанища. Позднее в своих дневниках он напишет: «Разразившаяся политическая буря оторвала меня от моих дел. Я вновь вернулся к людскому множеству, которое было главным учителем моей жизни. Я прихожу к людям с робостью, присущей поэту, с боязнью робкого человека, но, попав в их круг, сразу чувствую себя преображенным. Я – частица великого большинства, я – еще один лист огромного древа человечества^[4]».

Один такой поникший лист пришел с ним проститься: почтальон Марио Хименес. Он оставался безутешным, даже когда Неруда, обняв его, не без некоторой помпезности вручил ему издание Losada – двухтомник своего «Полного собрания сочинений», в красном кожаном переплете, на библейской бумаге. Тоска не покинула его, даже когда он прочитал автограф, еще недавно превзошедший бы все его ожидания: «Моему дорогому другу и товарищу Марио Хименесу. Пабло Неруда».

Он глядел вслед удалявшемуся по грунтовой дороге автобусу, желая, чтобы поднимавшиеся за ним клубы пыли погребли его заживо.

Преданный поэту Марио поклялся не расставаться с жизнью до тех пор, пока не прочтет каждую из этих трех тысяч страниц. Первые пятьдесят он проглотил у подножия колокольни, пока океан, что вызывал в поэте бесчисленные образы, нудным суфлером твердил ему: «Беатрис Гонсалес, Беатрис Гонсалес».

Два дня он разъезжал вокруг закусочной с тремя привязанными к багажнику велосипеда томами и тетрадью марки Torre, купленной в Сан-Антонио и служившей для записи случайных образов, которые навевала ему бурная лирика маэстро. В ту пору он, по свидетельствам рыбаков, не выпускал из рук карандаша, денно и нощно пропадая у самой пасти океана, вот только не ведали они, что страницы он разрисовывал неуклюжими кругами и треугольниками, чья бессодержательность представляла собой карту его воображения. Хватило нескольких часов, чтобы по поселку разнесся слух, будто в отсутствии Пабло Неруды в борьбу за его скипетр вступил Марио Хименес. С дотошным мастерством погрузившись в переживание горя, он не замечал ни сплетен, ни насмешек, как вдруг однажды вечером на набережной, где рыбаки продавали свой улов, а он долистывал последние страницы «Сумасбродяжия», появился фургон с рупорами, сквозь скрежет возвещавшими: «Остановим марксизм в Чили с Хорхе Алессандри!», и уточнявшими – не столь изящно, зато правдиво – «Хорхе Алессандри Родригес: кандидат в президенты с опытом в государственной власти». Из шумной машины вылезли два человека, одетых во все белое, и подошли к собравшимся, расплываясь в редкой для здешних мест улыбке, где отсутствие зубов не способствовало подобным излишествам. Один из них отрекомендовался депутатом Лаббе, местным представителем от правых, который на предыдущих выборах пообещал провести сюда электричество и медленно, но верно свое обещание исполнял, о чем свидетельствовала установка мятежного – пусть и трехцветного, как того требовал регламент, – светофора на перекрестке грунтовых дорог, по которым передвигались перевозивший рыбаков автобус, велосипед Марио Хименеса марки Legnano, ослы, собаки и полоумные куры.