Книга Почтальон Неруды, страница 12 – Антонио Скармета

— Вот, видите ли, трудимся на Алессандри, – произнес он, протягивая листовки собравшимся.

Рыбаки взяли их с учтивостью, свойственной долгим годам неграмотности и приверженности левой идеологии, взглянули на фото пожилого бывшего главы государства, чье суровое выражение лица соответствовало его мерам и убеждениям, и убрали в карманы рубашек. И только Марио возвратил листовку обратно.

— Я буду голосовать за Неруду, – заявил он.

Депутат Лаббе одарил Марио – а вместе с ним и всех собравшихся – широкой улыбкой. Сила его очарования никого не оставляла равнодушным. Возможно, Алессандри это знал, потому и избрал его своим представителем среди рыбаков, разбирающихся в приманках – и в том, как на них не попасться.

— Неруда, – повторил Лаббе так, словно бы звуки этого имени отлетали от каждого зуба. – Неруда – великий поэт. Быть может, величайший. Но, господа, признаться честно, президентом Чили я его не представляю.

И, всучив-таки Марио листовку, сказал:

— Почитай-почитай. Быть может, изменишь свое мнение.

Марио сложил ее и убрал в карман, а Лаббе тем временем склонился над корзиной и зачерпнул устрицы.

— Почем десяток?

— Для вас – сто пятьдесят!

— Сто пятьдесят! Да за такую цену в каждой должно быть как минимум по жемчужине!

Рыбаки засмеялись непринужденности Лаббе; ох уж эта обворожительность: некоторые богатые чилийцы умеют разрядить любую обстановку, где бы они ни очутились. Депутат Лаббе выпрямился, слегка отстранясь от Марио, и, когда очарование его учтивой улыбки сменилось едва ли не благодатью, громко, чтобы все услышали наверняка, произнес:

— Говорят, ты увлекся поэзией. Ходят даже слухи, что ты соревнуешься с Пабло Нерудой.

Гогот рыбаков был так же стремителен, как разлившийся по щекам Марио румянец: он смутился, и запнулся, и растерялся, и поперхнулся, и сконфузился, и побледнел, и порозовел, и покраснел, и зарделся, и побагровел, и вспотел, и опечалился, и съежился, и выбранил себя на чем свет стоит. На этот раз слова сами пришли ему на ум, вот только звучали они как: «Провалиться мне сквозь землю».

Но тут депутат Лаббе одним движением руки приказал своему помощнику достать что-то из кожаного чемоданчика. Под заливавшим бухту солнцем сверкнул синий кожаный переплет с двумя буквами, покрытыми золотым напылением, на благородном фоне которого едва ли не блекло даже добротное издание Losada, подаренное Нерудой.

Депутат Лаббе протянул Марио альбом; в глазах его блеснула глубокая нежность.

— Вот, молодой человек, держи. Будешь записывать сюда свои стихи.

Он почувствовал, как медленно, упоительно, словно бы прохладной волной, с лица его смывало румянец и обдувало затем свежим ветром, и жизнь становилась если не прекрасной, то вполне сносной. Первый же вздох наполнил грудь; губы растянулись в пролетарской, но не менее очаровательной, чем у Лаббе, улыбке; и он, поглаживая синюю кожаную обложку, произнес:

— Спасибо, сеньор Лаббе.

Страницы альбома были такими лощеными, такими белыми, что Марио Хименес отыскал замечательный предлог никогда не записывать туда свои стихи. Лишь набросав сначала черновые записи в тетради Torre, он бы хорошенько вымыл душистым мылом руки и проредил бы свои метафоры, чтобы затем переписать начисто зеленой пастой, какой пользовался Неруда, только самые удачные. Чем выше росла его слава, тем ниже становилась плодотворность. Слухи о его пристрастии к поэтической музе зашли так далеко, что достигли телеграфиста Косме, который велел ему выступить в поддержку местной ячейки социалистической партии в Сан-Антонио с политико-культурной инициативой: прочесть какие-нибудь стихи собственного сочинения. Ловкий Марио исполнил «Оду ветру», принадлежащую перу Неруды, за что получил в свой адрес скромные овации – и приказ в следующий раз развлечь активистов и сторонников «Одой похлебке из морского угря». По такому случаю дон Косме даже замыслил организовать для местных рыбаков еще один вечер.