Книга Мертвые земли Эдеса, страница 132 – Софья Шиманская

— Знаешь, тогда я думал, что мне показалось. Послышалось.

Луций вздрогнул.

Марк Центо стоял за его спиной, изучая его отражение стылым взглядом.

Вот что он забыл. Как же некстати.

— Марк, я еще не раз услышу, какой я идиот, – вздохнул Луций, – да, ты был прав, он действительно оказался… – Он осекся. Не подготовился, не успел натренировать презрение к талорцу. Лицо дернулось, изображая злобу, но она вышла искусственной. – Ты можешь отложить свои нравоучения хотя бы на пару дней? Я…

Рывок за волосы заставил его заткнуться. К горлу прижалась сталь. Луций дернулся и выронил кинжал. Марк оттягивал его голову назад так, что кожа горела. Повернуться было невозможно. Оставалось смотреть в потемневшие от злости глаза Марка через зеркало.

— Я год провел на Рубеже. Я резал их. И я могу отличить их собачью речь, когда слышу ее. – Его голос звучал прямо около уха Луция. Казалось, Марк говорил буднично, но его голос дрожал на звенящем изломе. – Понять не могу, но звуки… я знаю их. Я удивился, когда услышал их от тебя. Ты говорил с талоркой, которая устроила резню в Виледе. Я думал, мне послышалось. Не мог же патриций, сын Республики, говорить на языке врага, – пальцы на затылке Луция сжались, – но мне ведь не показалось. Мне никогда не кажется.

Вот оно что. Об этом Луций забыл. Глупо вышло.

Лезвие прижалось к кадыку. Рука Марка едва заметно дрожала. Он отпустил волосы Луция и потянул ворот его туники. Шов врезался в кожу, тонкая ткань затрещала и разошлась, обнажая грудь. Центо провел пальцами по шрамам – с отвращением и странной бережностью. Свежие рубцы саднили под мозолистой ладонью. Луций сжал зубы и рефлекторно дернулся. От Марка исходил липкий жар и тяжелый запах металла.

— А теперь скажи мне, что ты не предал Эдес. Тебе придется постараться, чтобы я поверил.

Марк не угрожал – он просил.

Луций отрешенно смотрел на свое отражение. Кровь из мелких порезов от проклятого кинжала застыла на щеках черными каплями.

— Если бы предал, я бы ушел с ним.

Он не знал, что Марк увидел в его глазах. Может, отблеск горести, которой Луций позволил прорваться на поверхность. Может, тлеющую ненависть. А может, Марк увидел безразличие, с которым он прижимался к лезвию. Если оно перережет горло, будет немного обидно, но все станет проще.

Марк дрогнул. Его пальцы медленно разжались. Холод стали исчез, позволяя Луцию сделать вдох.

— Правда тебе не к лицу. Ты жалок. Твоего бешеного пса уже убили, Эдера.

В покоях госпожи Клио гулял сквозняк и неровно горели свечи. Сотни свечей горели здесь всегда. Матушка любила живой огонь. Талия же ему не доверяла. Он отбрасывал ломаные тени, и от его танца делалось тревожно. Черные язвы нагара покрывали каменные стены. Воск оплывал уродливыми опухолями на красном дереве столешницы, слезами стекал по мраморным лицам эдесских политиков – впрочем, это Талия находила забавным. С огарками на макушках бюсты патрициев выглядели уморительно.

Однако сложнее всего было выносить навязчивый медовый запах. Талия ненавидела сладкое. Для нее оно пахло гнилью.

В детстве Талия любила читать про море и знала, что бриз пахнет солью. Она украла с кухни большой соляной камень и часами вдыхала его запах, горьковатый и свежий. Талия всех расспрашивала о море. Праймус говорил, что морская вода пахнет сильнее и горче, чем камень, а от бриза щиплет глаза. Когда он принес ей вяленую оленину – та тоже была соленой и горькой, но пахла иначе. Немного – мхом, немного – пряностями. Праймус долго смущался и оправдывался, но сиял, как начищенный котел, когда Талия обрадовалась подарку.